Мы против вас
Шрифт:
– Ну что там? Бар загорелся? Смотри, мальчик, иначе тебе плохо придется. Будить порядочных людей в восемь утра!
Тут Рамона смягчилась, ведь и Петер когда-то был ее мальчиком. Рамона много раз звонила ему, чтобы он забрал домой своего надравшегося папашу; став взрослым, Петер почти не притрагивался к спиртному. Вся его дальнейшая жизнь формировалась все тем же стремлением все уладить. Чтобы все были довольны. Скрыть чужие ошибки. Взять на себя ответственность. И теперь, стоя у «Шкуры», Петер признался Рамоне:
– Скоро будет пресс-конференция. Загадочный спонсор «Бьорнстад-Хоккея», о котором все судачат, – это новые владельцы фабрики. На пресс-конференции я должен пообещать журналистам, что снесу стоячую трибуну и… выгоню хулиганов из клуба.
Если Рамону это поразило, то виду она не подала.
– Я тут при чем? – Она сунула в рот сигарету. Петер откашлялся.
– Мне разрешат выбрать одного члена правления. Кого захочу.
– Фрак отлично подойдет, – фыркнула Рамона.
– Фрак хочет, чтобы это была ты. Я тоже.
Из одной ноздри Рамоны вырвалось облачко дыма – единственный признак того, насколько старуху ошеломили эти слова.
– Ты головой не ударялся, мальчик? Ты же знаешь, что я… после всего, что ты собрался устроить Теему и его ребятам? Они МОИ мальчики! Стоячая трибуна – это… это же их клуб!
Петер держался прямо, хотя голос его рухнул на дно:
– Я делаю для клуба все, что в моих силах. Но до меня дошли разговоры, что кое-кто не захочет отдать власть добровольно. И чтобы мне до конца быть уверенным, что я бьюсь за клуб не ради себя, мне надо посадить в правление кого-то, кто со мной не согласен. Кто станет со мной спорить.
Рамона спокойно курила.
– Если мы оба будем биться за то, во что верим, один из нас в конце концов останется без работы.
Петер кивнул.
– Но если мы оба будем биться за клуб, у нас останется клуб.
Рамона запахнула халат покрепче. Надолго задумалась. Потом наморщила лоб.
– Зайдешь позавтракать?
– Каким сортом? – уточнил Петер.
– Где-то у меня точно был кофе, – проворчала Рамона. – Или что вы там теперь пьете, трезвенники несчастные.
Так Рамона вошла в правление клуба «Бьорнстад-Хоккей», но прежде, чем они с Петером успели все обсудить, их прервали. Сначала телефон зазвонил у Петера. Фрак спросил: «Слышал про Беньямина?» Так Рамона обо всем и узнала. За свою реакцию ей будет стыдно до конца жизни, а Петеру за свою, потому что первым делом оба подумали: «Нет, только не это!»
Чаще всего наши спонтанные реакции оказываются самыми глупыми.
Правда о людях – это огонь, гибельный и беспощадный. Правда о Беньи прожгла Бьорнстад и Хед; все, кто имел хоть малейшую причину завидовать Беньи или обижаться на него, теперь углядели трещину в его броне. И каждый из них постарался воткнуть туда нож, да поглубже.
Очень немногие отважились бы сказать что-то Беньи в глаза, поэтому они шли проторенным путем: говорили не с ним, а о нем. Беньи следовало расчеловечить, превратить в объект. Сделать это можно было тысячью способов, из которых самый легкий тот, которым пользуемся все мы: отнять у него имя.
Поэтому, сообщая «правду», никто не писал ни в телефоне, ни на компьютере ни «Беньямин», ни «Беньи». Только «этот хоккеист». Или – «школьник». «Этот молодой человек». «Пидор».
Впоследствии иные говорили, что к гомосексуалам ненависти не питают, а ненавидят только Беньи. Многие станут утверждать: «Мы просто удивились, что именно… он». Многие заявят: «Вот если бы у людей были какие-то… признаки… так и нам бы тогда попроще было бы».
Склонные к фундаментальным культурологическим обобщениям станут объяснять общий шок тем, что спорт, особенно хоккей, в нашем восприятии – само воплощение маскулинности. Другие возразят, что и шока никакого не было бы, если бы не СМИ. Что он «преувеличен».
Кто-то скажет: «Мы же ничего против них не имеем», другой добавит: «Мы только не хотим, чтобы у нас был полный город… этих». Кто-нибудь пробурчит: «Может, лучше ему уехать отсюда, ради себя же – что ему здесь делать? Пусть отправляется в какой-нибудь большой город. Ну, ради себя же самого. А не потому, что я что-то имею против этих. Что вы. Но… в общем, сами понимаете».
Некоторые шутки в сети были просто шутками, так потом и объяснят. «А я всегда это знал! Когда мы учились в начальной школе, мама на мой день рождения принесла мороженое с безе и фруктами, так Беньи выбирал оттуда бананы!» Другие просто намекали: «Интересно, чем они с Кевином занимались в раздевалке, когда все остальные расходились?!»
Все дальнейшее вливалось в ту же волну. Эсэмэски с одноразовых телефонов, анонимные комментарии в сети: «Голубец», «Педрила»; «Пидор», «Противный», «Зашквар!!!», «Это противоестественно, лечиться нужно!», «А мы всегда знали!», «Голубым у нас не место!», «Доберемся до тебя – срежем татуху! Медведь – не для гомиков!», «Насильники и пидоры, вон из Бьорнстада!», «Ты больной не хуже Кевина!!», «Небось еще и педофил! Чтоб тебе СПИД подцепить!», «Сдохни!», «Хочешь жить – проваливай из города!!!», «Следующий нож – не в дверь, а в тебя!».
Мая сидела дома за компьютером. Она прочитала все, что эти сволочи писали о Беньи, она помнила все, что они же писали о ней самой. Ничего не изменилось, все начиналось снова. Отец Маи любил слушать одну старую пластинку – там какой-то дядька пел, что у всего есть трещины, потому что только так внутрь попадает свет. Мая все смотрела на фотографии, запечатлевшие учителя и Беньи, но смотрела не на учителя и не на Беньи. Летом, на острове, она слушала музыку в телефоне Аны, там звучали гитары и печальные голоса; Ана завопила «Не потерплю наркомузыки у меня на острове!», и Мая, задрав руку с телефоном повыше, смеясь, кричала «Не потерплю умцы-умцы в лесу, она засоряет окружающую среду!». Ана попыталась вырвать телефон у нее из рук, Мая отпрыгнула, но споткнулась и уронила телефон на камень. Стекло в линзе камеры треснуло – несильно, но отныне на всех фотографиях Аны в правом верхнем углу виднелась черточка.
Мая думала, что Ана разозлится, но та только рассмеялась: «Теперь на всех моих фотографиях будет трещина. На всех моих фотографиях будешь ты, тупица такая!»
Мая обожала свою лучшую подругу, но сейчас она смотрела на фотографии Беньи и учителя – и видела только черточку в правом верхнем углу. Одну и ту же черточку на каждой фотографии.
Тонкую, почти незаметную трещину. Из которой струилась тьма.
Потом, через много месяцев, никто из нас не мог точно сказать, кто что говорил или откуда взялись в сети фотографии. Но все видели кадры, на которых Беньи целуется с учителем. Многим было наплевать, но они промолчали, – тем громче казались голоса других. Тех, кто в свое оправдание скажет именно это: нам было НЕ НАПЛЕВАТЬ. На город, на команду, на самого Беньямина. Не наплевать на школу. Не наплевать на детей.