Чтение онлайн

Когда-нибудь у него, быть может, найдутся слова, чтобы передать, каково это – быть не таким, как все. Как ощущаешь на физическом уровне свою отверженность, точно въевшуюся в кости усталость. Другим людям, большинству, соответствующему их норме, этого не понять. Откуда?

Беньи слышал все доводы, он сидел на трибунах и в автобусе по дороге на турниры рядом со взрослыми, которые говорили – «гомосексуалы в хоккей не играют». Шутили дежурные шутки: «Голубые ели. И пили», но Беньи они не задевали. Его больно ранили конструкции, в которых «пидор» был моральной оценкой. «Играете, как пидоры!», «Судья – сучий пидор!», «Чего эта пидорская кофеварка не работает?». Пять букв для описания слабости, глупости или конструктивных недостатков. Чего-то неправильного.

Конечно, некоторые взрослые этого слова не произносили. Они говорили другие слова. Не особо задумываясь. Но в памяти Беньи годами хранились обрывки самых разных разговоров. «Да такие в хоккей сами не пойдут. А то непонятно, что делать. С раздевалками, например. Что, три раздевалки делать, просто на всякий случай?» Так говорили самые обычные родители, дружелюбные, щедрые люди, делавшие все для команд, где играют их дети. Они не голосовали за радикальные партии, они не желали никому смерти, не мечтали кого-нибудь избить. Они просто изрекали банальности вроде: «Таким в хоккее будет неуютно, у них же другие склонности, а хоккей – игра жесткая!» Иногда выражались напрямую: «В хоккей играют мужчины!» Они говорили «мужчины», но маленький Беньи, молча сидевший рядом, понимал: они имели в виду «настоящих мужчин».

Просто слова. Просто буквы. Всего лишь человек.

Сегодня Беньи не пошел тренироваться с командой, потому что знал: там он отныне чужак. Он не знал, кем ему быть теперь. И хочет ли он вообще быть.

К началу тренировки Суне уже сидел на трибуне. Петер опустился рядом с ним.

– Ты позвонил в полицию насчет угроз? – спросил Суне.

– Они не могут сказать, насколько это серьезно. Может, пацан какой развлекается.

– Не волнуйся.

– Я не знаю, что делать… – бессильно признался Петер.

Суне не стал его утешать – он никогда не лез с утешениями. Он требовал ответственности.

– Не знаешь, что делать или что ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ сделать?

Петер вздохнул:

– Ты же меня понял. Мерзейшая ситуация… Цаккель, команда…

Суне кивнул на ледовое поле.

– Они решили прийти. Пусть парни играют.

– А Беньямин? Ему как помочь?

Суне расправил сморщившуюся на животе футболку.

– Для начала можно перестать думать, что помощь нужна ему. Она нужна всем остальным.

– Только не говори, что у МЕНЯ предубеждения… – обиделся Петер.

– Петер, – фыркнул Суне. – Что держит тебя в хоккее до сих пор?

Петер глубоко вдохнул.

– Я не знаю, как из него уходят.

Суне кивнул:

– Я все еще здесь, потому что лед – единственное известное мне место, где все равны. На льду не имеет значения, кто ты. Лишь бы у тебя были способности к игре.

– На льду, может быть, и равны. Но в спорте – нет, – возразил Петер.

– Верно. И это наша вина. Твоя, моя, всех остальных.

– Ну и что нам делать? – Петер взмахнул руками.

Суне приподнял бровь:

– Надо, чтобы на слова любого мальчишки, любой девчонки о том, что они не такие, как все, мы бы впредь пожимали плечами. И говорили бы: «Ну и что? Какая разница?» Когда-нибудь настанет день, когда не будет ни хоккеистов-геев, ни тренеров-женщин. Будут просто хоккеисты и тренеры.

– Общество не так просто устроено, – заметил Петер.

– Общество? Общество – это мы!

Петер потер веки.

– Суне, умоляю тебя… мне часами названивали журналисты… я… черт, а может, они правы? Может, сделать ради Беньямина что-нибудь символическое? Перекрасить шлемы, например… это поможет?

Суне откинулся на спинку сиденья.

– Думаешь, Беньямина это порадует? Сам он предпочел ни о чем не рассказывать. Какой-то прохвост раскрыл его тайну. Уверен, что сейчас туча журналистов рвется сделать из него символ, а туча болванов по другую сторону забора желает излить на него всю свою ненависть. И ни те ни другие ни бельмеса не смыслят в хоккее. Каждую игру с его участием они будут превращать в столкновение повесток, в политический цирк, и этого, наверное, ему стоит опасаться больше всего: что он станет обузой для команды. Отвлекающим фактором.

– А по-твоему, чего Беньямин ждет от нас? – огрызнулся Петер.

– Ничего.

– Мы должны сделать хоть что-то…

– Тебе не все равно, какие у него сексуальные предпочтения? Они как-то изменят твое отношение к нему?

– Разумеется, нет!

Суне похлопал Петера по плечу:

– Петер, я старый хрыч. Я не всегда знаю, что правильно, а что нет. Беньямин за пределами дворца годами вытворял бог знает что: драки, травка, прочее подобное. Но он, черт такой, отличный хоккеист, и ты и все другие годами говорили: «К хоккею это все не имеет отношения». Так почему отношение к хоккею должно иметь ЭТО? Пусть мальчик живет своей собственной жизнью. Не заставляй его быть символом. Если из-за его половых предпочтений нам как-то неуютно – то, черт меня раздери, это не он со странностями, а мы.

Петер покраснел и сглотнул:

– Я… не в том смысле…

Суне поскреб в остатках волос.

– Таскать в себе тайну тяжело. Представляешь, каково ходить всю жизнь с этим знанием о себе? Хоккей для него – убежище. Может быть, лед – единственное место, где он чувствует себя, как все. Не отнимай у него этой возможности.

– И что мне делать?

– Дай ему заслужить место в команде исключительно хоккейными успехами, как и всем остальным. К нему теперь везде будут относиться по-другому. Так пусть он хоть у нас с этим не сталкивается.

Петер долго молчал.

– Ты всегда говорил, что нам надо стать «больше чем просто хоккейным клубом», – сказал он наконец. – Разве сейчас не тот самый случай?

Суне задумался. Потом виновато прошептал:

– Ну… я старик, Петер. Я, бывает, и сам не понимаю половины из того, что несу.

Беньи – не отец. Он не стал поступать, как Алан Ович. Он не оставил ни подарков, ни знаков, ни намеков.

Мама и сестры звонили ему. Они прочитали в интернете то же, что и весь город, и встревожились. Поэтому Беньи уверил их, что все нормально. Это ему всегда хорошо удавалось. Беньи поехал в питомник Адри – ночью одна из собак заболела, Адри поздно вернулась от ветеринара и теперь еще спала.