Чтение онлайн

Д. С. м.

БИБЛИОГРАФИЯ

Критические Заметки

– Посмертное (Собрание Стихотворений» Сергея Есенина изданные в трех томах Государственным Издательством (Москва — Ленинград 1926) впервые дает возможность одновременно охватить все творчество популяр-нейшого ия современных поэтов. Здесь у нас некоторые еще считают Есенина поэтом Революции и большевизма, I воплощением «левых» направлений в новой поэзии. При чтении этлх трех томов первое что поражает это крайняя консервативность и традиционность Есенина. Я не знаю поэта который был бы так полон реминисецен-цнй и откликов. Блок звучит почти с канщой страницы, в перебивку с отзвуками бег ее смутными , неопределенно вызывающими «вообще» поэзию народнического периода. В худшие минуты свои Есенин не не отличим от сентиментально-патриотического репертуара псев-до-П^евицьнх поющих по кабакам эмигрантского Парижа. По всему своему подходу к поэзии , исключающему ремесло, но утверждающему поэтичес1ую позу и тему поэтической позы, Есенин определенная реакция против символистского и после-символистского периода русской поэзии — возвращение в 19-ый век. Популярность Есенш, а у большевиков («Есенинщина» го-

ворят, заела с его смерти вею Советскую федерацию) * толы-о симптом того как много в большевиках от старого русского интеллигента и полу-интеллигента. Но так как и в нас (по крайней мере в относительно-старших) тоже очень много от того же интеллигента Есекин и для нас не может быть безразличен. Слабость Есенина как стихотворца (распущенность, беспомощность и приблизительность) особен? о в последних его вещах (1922-1925) -бывает иногда так велика как ни у одного русского поэта его калибра с девяностых годов, — но песня его, его непосредственная лирическая сила, хватающая гас за еще очень чувствительные струны, подлинна п заразительна и за эту песню мы готовы простить ему все его поэтические грехи. КакНадсон, Есенин поэт слабости, бессилия, тоски —и всей своей слабостью мы не можем не любить Есенш а. как сорок лет назад не могли не любить Надсона. Но сравнивать его с Налсоком повеяно невозможно. Не только оч несравнимо больше поэт, но его буйная неприкаянная тоска несравнимо лучше дряблого 1 ытья Надсона. Он подлинно связан со стихией народной лирики (старой ггесч и, не новой частуки) он младнлв брат Яшке Турку; он сродни и литературной иесенной ли-

БИБЛИОГРАФИЯ

рике — Кольцову, Григорьеву, лирической прозе Левитова, сродни конечно и Плевицкой (интересно отметить, что это почти все юг Великороссии: Яшка Турок —- Орел, Левитов — Тамбов, Плевицьая — Курск, Кольцов — Воронеж, Есенин ?— Рязань). Эта песенная лиричность и делает Есенина поэтом настоящим, в какой-то мере даже большчм. Собрание его стихотворений — не только памятник всех слабостей — нашей эпохи, но и сокровищница больших лирических богатств.

Сравнивая настоящее издание с однотоллыми 1922 года нельзя не признать что достигнув своего апогея в имажинистских стихах 1919 - 1921 года талант Есенина начал стремительно падать. Многче из стихов последних лет невероятно слабы. Невероятно слаба драматическая поэма «Страна Негодяев», в которой нет сл,еда лирической щедрости спасающей «Пугачева». Слаба и повествовательная «Анна Спешна» н совсем пусты «Персидские Мотивы». Но отдельные м туты лирического пробуждения не г.о-кпда.и Есенина. Все знают, тоже в известном смысле слабые, но несказанно щемящие («то сердечная тоска>) элегии «Возвращение на Родину» и «Русь Советская». Прекрасен небольшой цикл 1925 года связанный с традиционно-песенной темой сапен и снега. Но главное украшение этих последних лет удивительные стихотворение «Чор-ный Человек» датированное 14 ноября 1925 г., — может быть одна из высших точек Есенинской поэзии. Безысходная тоска, скользящая по границе белой горячки получает лирическое выражение, редкой у Есенина интенсивности и человечной реальности.

Первому тому предпослана краткая и мало-содержательная автобиография, и написанная поеме смерти поэта статья Вороненого, показывающая что

этотъ писатель не только умеет искренно и сильно любить поэтов, но что в нем есть действительно какие - то данные быть подлинным критиком. Наоборот статья того же автора открывающая второй том — типичнейший образец чисто утилитарной (и до грусти «интеллигентской») советской критической педагоги! и.

«Делом Артамоновых» (Берлин Книга 1925) Горький впервые с «Матвея Кожемякина» (1911) возвращается к традиционной форме романа. За эти четырнадцать лет он очень изменился, и, дело редкое в писателе на пятом десятке , вырос и окреп. Его позднейшие книги (начиная с «Детства») без сравнения выше по зрелости всего прежде написанного им, хотя в них и чет той чудесной бодрости м веры, которая так пленяла в «Чел-каше» и «Моем Спутнике.» «Дело Артамоновых» несомненно лучший из романов Горького. То что только маячило в «Фо-ем Гордееве», «Троих», «Испоье-дн», «Окуроье», теряясь в тумане. «разговоров» и бого строительских исканий, теперь предстало во плоти, собранной вокруг прочного костяка. Это подлинно социальный роман, в котором художественная сторона органически соединена с социально-познавательной и ни та ни другая не господствует. Лучшее качество Горького,изумителышй граничащая с галюцинацией зрительная убедительность его пись ма, соединяется с экономностью средст и логичностью постройки которых со времени его лучших ранних рассказов мы отвыкли ждать от него. Вместе с тем разсказ по-настоящему «социологичен» и «историчен» — история Артамо-новского предприятия 'изображает» типическую ( говоря языком старой критики) или «символическую» странницу из истории русской буржуазии. Основатель дела, из крепостных, кряжистый и жизнерадостный

БИБЛИОГРАФИЯ

гриобретатель; второе 1 околе-ше—легкомысленный и легковесный Алексей, нудный, тупой, косный Петр, и мечущийся в поисках правды горбун Кузьма; наконец — внуки, - ученый, черствый «амерн-акец» Мирон, и исчезающий с середины книги, революционер Илья. Бедность, гру-эость, дикость русской жиз-— среди которой старик Артамонов является сначала как-будто живящей, зиждущей Зудор'сжащсй, и потому ненавистной для других силой, которая однако не передается Наследникам; духовчая нищете эусчч;ого буржуя, и вместе I тем его беспочвенность и отор-заыюсть и сверху, и сн гзу вот тема книги. Она принадлежит к одной из магистральных традиций русской литературы, к великому ряду обличений )\сп;..п духовной скудости — :<('.томов», «Господа Головлевы», :вня» Бунина. Никто нз м с Го]!Ььим в пскусств-Ь создавать атмосферу бессмыслен-гостп и ненужности русской жнз-1И. Это атмосфера злой бесцель-10сти,бесполезности, злой жестокости, злой случайности, мучительной тягучести и бескрылости проникает всю книгу, и Горь-<ыш чивается» в нее свои-фисталььыми и зоркими гла-аамн, с какими-то сладостра-зтмем отзращения. Особенно мутоте льны неуклюжие, слепые, безнадежные поиски правды гор-5у11 а Кузьмы и коспоречпвого ДЭрВика Тихона. Кажется что их Горький вложил всю му-ТОтелььую историю собственных яскапий, самую трагическую то своей беспомощной безнадеж-шети драму русс! ой души. Этим [безнадежным блужданием Горький несомненно несет какой-то рфеет за всех нас, скудоверов, голкунов на месте и Хлестаковых духа и в выявлении наружу |)той драмы — символическое вначение его личности. | Мне представляется, что ис-юзающий из 1шиги революцио-[ сер Илья Артамонов должен [.тать стержнем для новой книги

«Парадизо» или по крайней мере Чистилища по отношении! к этой. Но можно ли верить, что Горький, этот Агасфер Идеи, сумеет когда-нибудь дать «по-оложительный образ» хотя бы отдаленно равный по силе «Делу Артамоновых»?

Безнадежно-ищущей серьезности Горького нет большего контраста чем легкомысленная живость Алексея Толстого. По голой талантливости Алексей Толстой едва ли не первый ьз современных наших писателей, и там где ничего кроме голой талантливости не надо и где он задается задачами по плечу, он восхитителен. «Детство Никиты», его лучшая вещь, должна занять очень почетное и по своему исключительное место в " русской литературе. Легкомыслие в пей становится какой-то божественной легкостью, п в этой легкости кажется единственный соперник Толстого — Кущевсыш, авто)) несправедливо забытого Николая Негорева». К сожалению Тол-стоп редко удовлетворяется доступным ему. Попытки соперничать с Достоевским («Хромой Барин») или с Уэлсом («Аэлита»), или дать широкое истолкование истории («Хождение по Мукам») плачевны. В каждой из них есть восхитительно живые .люди (в «Аэлите», например красноармеец Гусев) но неум-ность автора делает прямо комическими его претензии. В последней его книге «Семь Дней в которые был ограблен Мир» (Изд. Аргус, Берлин 1926) опять слишком много таких претензий. Заглавный рассказ особенно слаб, хотя и он , благодаря прелестной Толстовской легке-ти читается очень легко, —/ и сцорее улыбнешься чем разесер-дишься на невероятную нелепость сюжета. Последний английский бульварный романистшп-ка мог бы убедительнее чем Толстой изобразить излечение человечества от собственнических инстинктов. «Ибикус» в котором рассказываются приключения всплывшего в Революцию аван-

БИБЛИОГРАФИЯ

тюрнста и спекулянта Невзорова, уже гораздо лучше — потому что такая же невероятная нелепость рассказа настолько здесь искренно самоуверенна, что воспринимается как законный И удачный «прием». Лучший же рассказ в книге — «Голубые Города), трагическая (все трагическое у Толстого неизбежно становится трагикомическим) судьба идеалиста Революции в советской провинции. Сам идеалист весьма аляповат п марио-нсточен, но жнвенисателы.ын дар автора находит себе подходящее поле в удивительно жи-вом п ярком изображении захолустной обывательщины процветающей под тончайшим лаком советизации.»Голубые Города» надо причислить к лучшим рассказам одного ца наших лучших рассказчиков, может быть единственного русского писатели наших дней соедипяющаго настоящую художественную ценность с безусловной "читаемостью-; и полным отсутствием скуки.

Новый роман Андреи Белого должен был бы стать литературным событием. К сожалению мы изменчивы и неблагодарны , п легко забываем на тих благодетелей. Андрей Белый стал не «современен», 4 а так как для литературных реак-ЦИ01 еров он всегда был неприемлем, ему очевидно придется пройти через период всеобщего невнимания, прежде чем он будет окончательно признан классиком. Вышедшие два первых тома его новаго романа «Москва» («'Московский Чудак* и «Мое ква иод Ударом», изд. Круг, Москва 1926) выделяются на фоне, текущей беллетристики (|иаи1шп 1еп1а зо'еш Ейтег VI-Ьигпа еир№5$]. Прежде всего бросается в п.аза до какой степени Андрей Белый неизмеримо лучше владеет техникой романа чем кто бы то ни было из младших. К го ученики «ор-памепталисты > разглядели в нем

только стилиста и только му у него и учились ( и Ничем не научились: поскольку орн! ментальная проза жвша, всецело восходит к традици Ремизова и Лескова, не Белого Но «Серебрянный Голубь» «Петербург/. — : романы, роман столь же крепко поетроенны как романы Достоевского и Бал» зака с сюжетным развитием т; кого напряжения на какое г способен ни один из валя современников. «Москва» тон ;юмап. и сколько мы може судить по началу роман не х; же двух первых.

Оригинальность Белого ка романиста определяется соч( Танием в его романах двух бы несовеместимых элементе С одной стороны напряженна сюжетность, по природе определенно мелодраматическая и этой мелодраматичностью бли< ко родственная кинематографу ? «Петербург» кажется уже оы переложен На экран, и из <Мо( н'вы» вышла бы превосходна фильма. Но этот кинематогр] фпчеекпп мелодраматизм разв! вается на фоне стиля слуэя щего целям чисто-метафизичв кпм. Посредством стилистичя ких приемов Белый разлага^ строй видимого мира па осек нечно-текучпе и раз пересекающиеся вихр> Стиль Белого . как орудие е метафизики . сводит действ телыюсть к вихрям и слова .Монотонный анапестический ритм, непрерывающийся в пр зе Белого С"«Петербурга»—вн шнее выражение восприятия .м ра, как непрерывного пото4 ?роев-, а напряженная «слов спость» его стиля и непрекр; щающееся словотворчество — п/ стояино возобновляемая раб та уловления этих «роев» в п стояино ?рассыпающийся и н| когда не адекватный «стро^

Самые «обще-доступные» ннцы «Москвы» (как и в «Пг. ступленни Котика ЛетаеЕ комические и сатирические зоды,И ОНИ легче всего отдел мы от ткани романа и пригодн!

вас. шография

сего для цитат.*) Драматически эпизодгл гораздо теснее свя-аш.г с "сковным сюжетным стершем, н оторванные от него те-яют свой смысл.

Основной недостаток Белого ссгда было некоторое отсутствие яовепности, некоторая безот-гтственная, как бы, духовность духовность < стпхнпиаго духа» спяотной, не сгорающей в ог-с саламандры. Отсюда невоз-ожность для него быть чело-;пески серьзезными. В новом Ч) романе, как будто замечает-екоторый поворот от еала-авдп ы к человеку и отдель-ые то си, особенно сам герои рофессор Норобкйн несомненно е всего до сих пор Данного Белым. Но до выс-сго выражения человеческого. ) трагедий п до возможности магического Белому всетаки да-ко. II поэтому «крестный путь» офессора Коробкина с его ко-;ч,.ым п по настоящему по-ясающим мученичеством приедятся воспринимать как сим-(Яическую мелодраму, по не Ж трагедию, или может быть к; трагедию в ее до-художе-Й'екном ритуальном смысле растсп страдающего бога, не человеческом, праведно-б) 1ыс-яном смысле «Антигоны» и ьгамемнона».