Чтение онлайн

КН. Д. СВЯТОНОЛК-МИРСКНН

и блуждания, как у Горького; плп отказа от всякой пдейностп. кав у большинства; н.ш безответственного п поверхностного прилеп-ленпя к по существу чуждой и непонятной вере. как. напр., у Зайцева: плп настоящего упоения смертью и отчаянием, как у сама характерных писателей группы, — Андреева, Бунина, АрцыбаЛ па. Сергеева-Ценского*).

Особенно, может бить, интересен Горький. По природе свое! ВТО шпатель восходящей линии, писатель, который в благоприятно! исторической обстановке мог бы сыграть роль положительную ) гпорче'кую. Н его ранних вещах был дух настоящего героизме (осе бенни «Два I шт. шесть и одна», одна из самых возвышенных и вое пытающих создали! русской литературы), по героизм этот за н"п меняем прочных корней в жизни, скоро выветрился. С 1900 годе приблизительно, начинаются шагания Горького, до сих пор не ков чвяшиеся. Отрастная жякда веры н трагическое неумение найт ее— вот смысл имени Гирькою. «Безнадежный ре/ман с культурой? ка-.ад о нем. «безнадежный роман с идеей», было бы гора! до вернее. Грех Горького в том, что никогда ни во что не умей я верить, ОЯ говорил и делал как будто бы верил. Трагедия Горька и юм, чю, км,>я огромные творческие возможности, он не мог дл них найти точки приложения. — н его творчество, при всей СИ ев значительности, поражает своей ненужностью**)-

Не ачарованностп смортыо, Андреева, Бунина, Арцыбаше] настаивать не приходится,—.дна слишком очевидна. Смерть них. как и для бесчисленных других, маленьких единственная альность: жизнь — суета сует, плп« безумие и ужас». У Андрее и Арцыбашева эта опустошенность явно связана с крушением пил гиенных и революционных идеалов, которые оказались неч заменить. У Бунина оно связано с необыкновенно острым пстот. ческам чувством гнпенпя и разложения всего старого уклада р; ской жизни. Все они связаны с Толстым в- своем отрицательно» враждебном отношении в культуре. Но то, что у большого челове было нал-культурностью, непосредственной близостью к Безус

*) Этот недооцененный писатель стоит, впрочем, этически и дуя но, значительно выше трех других. В его развитии естьэлементы под.1 ного волевого восхождения. Тем самым он выходит из настоящей рактеристики.

**) Впрочем еще возможно, что Горький, как бы случайно и не < сем по праву, сыграл значительную роль в создании возникающего к; турного типа русского рабочего.

ВЕЯНИЕ СМЕРТИ В ПРЕДРЕВ. ЛИТЕРАТУРЕ

ному, у этих, меньших, просто некультурность, т. е. утрата чувства ценности, унаследованной (пусть скудной) культуры. Интересно, однако, сохранение некоторого пиетета к своей культурной традиции: у Бунина (вообще беспощадного к своему классу) в сентиментальной любви к «антоновским яблокам», у Андреева ,-з благоговейном подходе к добродетели и подвигу террористов .(«Тьма», «Семь Повешенных»). Но это «пережитки». Главная тема Андреева и Бунина, упоение смертью и небытием, зачарованность всем, что о ней напоминает. Зачарованные ужасом смертп, лишенные всякого религиозного положителного отношения к пей, всякой веры (они хуже Горького тем, что и не хотят ее, как бы не подозревая об ее возможности) — они наслаждаются и упиваются приближением и близостью смерти, поклоняясь ей и ее предвестникам, как единственным владыкам. Характерна для них любовь к теме самоубийства, введенной в нашу литературу Чеховым, и рано выродцв-лгейея (особенно в драме) в чисто технический прием. Вообще ?сутствие глубины и воображения у зтих писателей вело их к тому, ,что их темы легко вырождались в шаблоны и соскальзывали в карикатуру и пародию. 7>ма самоубийства, дожившая до наших дней, обернулась такой еамо-пародией г. «Митиной любви» Бунина, где прием. — конечно ,бессознательно — «обнажен» п ничем не оправ-дин, кроме традиционной необходимости так кончить рассказ *). Но если, от отсутствия воображения и кулыуры. эти иисатеяи и способны бывали так занашивать и обессмысливать свои темы, в лучшие своп минуты они давали вещи подлинно значительные. «В тумане» Андреева и «Суходол» Бунина останутся гак прочпые и )№рашные памятники страшного, предсмертного времени.

У «верхнего этажа» чувство смертп менее чистое, чем у «нижнего», и господствующая сю форма — острое заражение Духа, А — т. е. пе столько суб'ективное предчувствие, сколько об'ектнвный I симптом приближающейся смерти. Яснее всего это разложение духа Д выразилось в проникновении одухотворенной материи в чистую сфе-»^ЕУ Духа (прямое следствие символического миропонимания). Мастерил, плоть теряла свою материальность п утончаясь до идеи мастерки захватывала все более и более широкие области Духа. Это "(началось у Достоевского («Федор Павлович Карамазов как идеолог

*) „Ьа тог1 сотте тоуеп ЦШган-е герп}$еп1е ипе ГасПсЬё. Ь'ет-рЫ йе се гаоШ е«1 тагдие сГаЬзепсе с1е ргоГошкиг." Эти слова Валери Жакъ будто написаны о «Митиной Любви».

кн. д. святополк-мирскнп

любви») н у Владимира Соловьева с его мистическим лротизмо и от них распространилось на весь верхний этаж. Не было ни одн го его жильца не зараженного этим гниением. Гениальнейший ] людей своего времени, Розанов, был насквозь проникнут им. С мым характерным проявлением ятой болезни Духа были разщ виды эротизма и мистического (и менее мистического) блуда *

Но рядом с «половыми проблемами» безнадежная болезнь д ха проявилась еще в подпольной некрофилии, патофилии, и люб] к небытию (последнее особенно у Зинаиды Гиппиус — все лучш: ее стихи); в упадочном великолепии эстетического синкретизв Вячеслава Иванова, и столь же упадочном эстетическом гностициз] Флоренского; в безответственной, легковесной («Хлестаковекош духовности Андрея Белого. Высшая, самая благородная (и сам; сознательная) форма болезни у Александра Блока, с его уже предчуствпем, а прямо пророческим переживанием историчесю смерти. Вряд ли есть другой пример такой совершенной пророч ственности и символичности одного человека , такой соредоточе ности в одном тех нитей эпохи, такого совершения в плане личн того, что вскоре должно било совершиться в плане национально (Другой великий поэт Символизма, Анненский, был гораздо бол личен в своем чувстве смерти, но соединение у него мотива смер с мотивом физиологического бессилия подчеркивает исторически не только онтологический характер этого чувства. То же соединен мотивов интересно отметить в творчестве замечательнейшего 1 современных английских поэтов — Т. С. Элиота).

Когда в лице великой Революции пришла историческая сме! Петербургской России, люди «верхнего этажа» встретили ее к Джагерната, с восторгом ужаса и самоуничтожения.

Самое гениальное выражение этого поклонения разрушают еиле — «Двенадцать», самое благородное — письма Гершензо в «Переписке из двух углов». Но самые общепонятные, п пото самые популярные, — холодно-экстатические, академические («1 жарные») полотна Волошина, и аккуратненькие подпольные эш раммы и мадригалы Ходасевича, От высокого и жертвенного 1 фоса самосожжения (Блок и Гершензон) до упоения дурным за!

*) Один из самых показательных памятников эпохи замечателы к сожалению, замолчанная книга Свенцицкого «Антихрист» (1907), кумент гервостепенной важности для характеристики «религиозно-фи софскогох движния.

ВЕЯНИЕ СМЕРТИ В ПРЕДРЕВ. ЛИТЕРАТУРЕ

юм собственного разложения (некоторые из имажиностов), — этот культ собственной исторической смерти проходит через самые разнообразные оттенки.

Но еще до Революции тональность русской литературы начала меняться. Это изменение не было следствием Революции, но екорее явление параллельное ей. Подобно ей оно было освобождающим обеднением. В литературе оно связано с направлениями формализма, футуризма и акмеизма. Смысл всех трех был в ампутации духа, настолько охваченного гниением, что исцелить его было уже невозможно. Но геггит запат. , и для спасения организма гниющий дух был вылущен. Эта операция может быть нас и не спасла, но без нее спастись нам было невозможно. (Так п сама Революция была кризис, за которым может следовать или смерть, или выздоровление, но без которого выздоровление невозможно). Поэтому и поэзия Маяковского с ее презрением ко всем «высшим ценностям», п нигилистический формализм Шкловского, и даже «материализм» комсомола, имеют свою целебную ценность, так как отсекают от нас зараженный член.

Конечно, ни формализм, ни материализм положительной ценности не составляют. Но уже стала возможной, и уже зародилась новая фаза русского духа. История не считается с хронологией, и фаза эта, которую для краткости я назову Возрождением Героического, началась до революции в (еще недооцененном) творчестве Гумилева. В самой совершенной форме оно видно в творчестве лучших из молодых поэтов, Пастернака и Цветаевой, — но в большей илп меньшей мере оно выпирает из многих молодых писателей работающих в России.

Кн. Д. ('и Итон п. п.-- Ми|м м и.

Р. 8.

Настоящая статья сокращенная переработка доклада читанного мною в апреле с. г. в Париже и возбудившего против меня негодование всего эмигрантского синедриона, Негодовапию большинства моих обличителей я могу только радоваться. Эпигоны и нигилисты, гордящиеся своим трупным запахом, — я не хотел бы иметь общих с ними мнений, и их осуждение считаю лучшей для себя похвалой.

ш. д. святополк-мирскнН

Но менее всего я хочу чтобы приняли мою характеристику предреволюционной литературы, особенно ее «верхнего этажа-», за обличите или неуважение. Вячеслав Иванов, Сологуб, Зинаида Гиппиус, Блок, Белый — были лучшие люди своего поколения, стоявшие на вершине и у острия всего современного им русского сознания. Самые грехи их мы должны чтпть, ибо это наши грехи которые они приняли на себя как крест 1 Если бы они не были в такой мере заражены гниением своего времени, они бы не исполнили перед Россией возложенного на них историей подвига искупления Именно потому что они так явно, героически переболели нашей проказой, — мы теперь можем надеяться на исцеление, и уж предвидеть его срок. И мы, об'единившиеся около Верст, сочли бы высшей для себя честью быть признанными, хотя бы в малой мере, их наследниками и продолжателями их дела. Ругаться над отцами, своей болезнью купившими наше будущее здоровье (мы всетаки еще только медленно и тяжело выздоравливаем), мы себе никогда не позволим. Но мы имеем право и должны различать между подлинным, первоначальным, ответственным, и подра* жательным, производным, безответственным.МеждуВячеславом Ивановым и Максимилианом Волошиным; между страшно-настоящей Зинаидой Гиппиус и игрушечным Мережковским. II внутри самой Зинаиды между ее глубоко-правдивой «подпольной», «скндригай-ловской» болезнью и безответственным, искусственным, «надуманным» «религиозным преображением»; между ее настоящим «дека-денством» и ненастоящим христианством. Говорю это я, конечно, не смысле -чте-ня в душах» — психологически Зинаида Николаевна наверно вполне искренна в своем христианстве, настолько искренна в этом плапе, что и теперь в состоянии писать очень верные вещи — (напр. статьи ее об И. Ильине). К сожалению совершенно независимо от верности своему подлинному духовному опыту, она подобна многим другим людям, которые ей далеко не верста, частично ослепла, от навязчивых красных кругов в глазах. Ближе к йот о зиа ,лично я был бы счастлив, как критик считать себя учеником Антона Крайнего. В свои лучшие годы (двадцать и больше лет тому назад) Антон Крайний был как раз несравненно зорок на различение подлинного от производного, и отменного от второсортного. Обличепия нынешнего Антона Крайнего меня только вчуже огорчают, но если бы они исходили от прежнего Антона Крайнего я бы мог на них ответить только: Бей меня, но научи.