Уроки
Шрифт:
– И без смотрин знают...
Мать обернулась, встретилась с упреком в глазах сына.
– Ну и что?
– Ничего. Но спектакля не будет.
– Ты хочешь, чтобы я простила этому бандиту? - губы матери задрожали. Этому проходимцу?
– Ты, мама, здесь ни при чем, - перешел на спокойный тон Роман. Впрочем, пропади оно пропадом, чтобы я о нем еще думал.
– Он что, приходил сюда? - настороженно спросила мать.
– Нет. Приходила Ульяна Григорьевна.
– Вот как!
– Не подумай, что она просила за сына.
Мать усмехнулась, как показалось Роману, злорадно.
– Зачем же она прибегала?
– Хотела знать правду.
– Не ищи правды у других, если у самой ее нет!
– Мама!
– Вот, воспитала бандюгу! - Мать вся дрожала, даже жалко было смотреть на нее. - Имея такого сына, не смей людям в глаза смотреть, не смей чужих воспитывать! Учительница!..
Роман растерялся: такой мать он еще не знал. Стояла посреди комнаты разгневанная, бледная - столько вражды у нее было к Ульяне Григорьевне! Он никак не мог понять причину злобы матери: ведь речь идет об учительнице и Василии, совсем о посторонних людях. Ну, не удался сын у Ульяны Григорьевны, беда у нее с ним. И что? Пусть они там сами выбираются из своих тупиков. А им, Любарцам, по мнению Романа, сейчас надо отойти в сторону, и конец.
За обедом мать снова начала о том, что Роман напрасно прощает "этому головорезу", напрасно. Пусть бы потаскала его немного милиция, пусть. Что же это такое: что хочет, то и вытворяет.
Роман ласково поглядывал на свою добрую, работящую мать.
– Хватит, мама, о нем, ну его к дьяволу! - сказал он наконец. - Тем более что и я повел себя не очень хорошо. Хватит об этом, хватит! Лучше расскажи мне... расскажи... об отце...
Вилка задрожала в руке матери, остановилась над тарелкой, потом звякнула по донышку, и этот дрожащий звук висел между ними долго-долго.
– Почему, как только я начинаю про отца, ты сердишься? - нарушил молчание Роман. - Почему? Почему бледнеешь, глаза отводишь? Разве не проще сказать правду? Разве не легче нам будет тогда? Ведь я могу подумать, что... что ты виновата в его смерти.
В комнате стало тихо-тихо, через открытые форточки доносился шелест пожелтевших листьев.
– Виновата? - мать стояла посреди комнаты суровая и бледная, совершенно не похожая на себя. - Н-не знаю... Не знаю. - Она махнула рукой позади себя, нащупала спинку стула, села. В этих ее скупых жестах было больше обреченности, нежели в словах.
Теперь в Романовой душе зародилось два чувства. Ему хотелось подойти к матери, приголубить ее, успокоить, попросить, в конце концов, прощения за эти бестолковые, ничем не оправданные вопросы... Но еще была и злость. Хотелось криком кричать, чтобы мать рассказала ему все.
Роман поднялся и вышел из хаты. Пошел мимо сарая, тропинкой через огороды к берегу пруда. На старательно убранных, высохших после жаркого лета полосках земли еще кое-где виднелся укроп, островками зеленели буряки, оставленные хозяйками "на вырост", торчали голые стебли подсолнухов.
Возле берега пруда стояли лодки. По пять-шесть приткнулись к каждому столбику: голубые, красные, зеленые, коричневые - прямо радуга на воде. Будний день, вот и отдыхают рыбаки, а в субботу и воскресенье разбегутся лодки во все стороны и застынут в разных местах, на зеркальном плесе. Два рыбака в каждой, четыре-пять удилищ на борт лягут, и будет казаться, что лодки эти сказочные стоят на копьях...
Только за поворотом пруда Роман понял, что идет к Нелле. Огород Воронюков, хотя они и жили на третьей улице, тоже выходил к пруду, потому что вода окружала Малую Побеянку с трех сторон. Он надеялся встретить Неллю на огороде. Почему-то был уверен, что именно там увидит девушку.
Но все огороды стояли тихие и безлюдные. Они как-то грустно сбегали к пруду, необычно пустые. Еще только сентябрь, а картошка уже убрана.
Роман огляделся вокруг. Берег пруда здесь был немного шире, и на нем ровными рядами красовались плакучие ивы. Но что это? У Романа даже похолодело в груди: первый ряд ив, росший ближе других к пруду, лежал в воде. Зеленые крепкие деревья неуклюже покачивались на волнах. Они словно упали на колени. Их кроны, еще зеленые, еще сильные какой-то удивительной внутренней мощью, находились в воде, длинные ветви напоминали косы утопленницы.
– ...Три, четыре, пять, шесть, семь, - шептал Роман, считая подмытые водой полегшие ивы.
Он подошел к одной из них, присел на корточки возле вывернутого корня, под которым мирно плескалась вода. Какая же злая сила таится в ней!
– Эй, парень!
Роман порывисто оглянулся и увидел в двух шагах от себя Мироновича.
– Вы?!
– Я, - улыбнулся старик. - А ты почему здесь плачешь?
Только теперь Роман ощутил на своих щеках слезы. Отвернулся, поспешно вытер их.
Миронович подошел к иве, наклонился, погладил блестящий под лучами солнца ствол - на Романа он уже не смотрел.
– По-моему вышло. Просил укрепить берег, - ведь такой плес, одни ивы не справятся. Но куда там! - Миронович словно и забыл о Романе. - Дурьи головы, сплетники несчастные! - ругал он кого-то, щупая темно-рыжие корни ив узловатыми, как и эти корни, пальцами. Потом все-таки повернулся к Роману: Вот скажи, ты парень грамотный, могут они еще раз прорасти?
Роман не расслышал вопроса. Он представлял в это время рядом со старым рабочим людей, которых хорошо знал: директора школы Василия Михайловича и классного руководителя Ивана Ивановича. Как бы поступил в такой ситуации Василий Михайлович? Придирался бы, наверное, к слезам Романа: а что? а почему? Неужели снова с кем-то дрался?.. Разговор сразу же зашел бы в глухой тупик. А Иван Иванович? Кто знает. Странный он, иногда и на себя непохож...
– Почему ты молчишь? - дотронулся до плеча Романа Миронович.
– А что тут сказать? Вон сколько ив погибло...
– Полагаешь, погибло? - Миронович прошелся между вывернутыми корневищами, обернулся к Роману. - Смотри, они еще питаются соками земли. Если бы выкопать и перенести... скажем, вон туда. Грунт одинаков, а? Заметь: они уже неделю так лежат, а по-прежнему зеленые и крепкие.
"И в самом деле! Поставить их снова в строй - вот было бы здорово!"
Миронович еще раз обошел все ивы, наклоняясь над каждой, как врач.