Уроки
Шрифт:
У Хомы разве что взгляд отцовский: немного нагловатый, немного насмешливый и нисколько не любознательный.
Суховинский подошел к столу, развернул журнал перед директором, вздохнул и сказал:
– Вот. Работа Дмитрия Павловича... А этому юноше - две подряд... Под угрозой итоговая оценка.
– Могли бы поговорить с ним сами, Максим Петрович, - недовольно проворчал Тулько, просматривая журнал.
– Говорил. Безнадежно, - тихо произнес Суховинский.
Директор поднял тяжелый взгляд на ученика, выдержал длинную паузу.
– Ну, что скажешь? Как будем сосуществовать дальше?
Деркач пожал плечами, равнодушно глядя на директора.
– Что же молчишь? Опять двойка?
– Двойка...
– Как-то надо объяснять.
– Почему-то рассердился на меня Дмитрий Павлович. Я ему говорю, ну, про вчерашнее. Вчера мы встретились, так, случайно, и он меня попросил Нину Петровну вызвать. А я и говорю: "А не будете завтра по английскому языку спрашивать?" А он смеется. Ну, я и побежал. А сегодня я ему и говорю, ну, о вчерашнем, говорю: "Я вам помог, и вы вроде бы согласились меня не спрашивать", а он почему-то рассердился... Он вначале вчера сказал: "Завтра тебя спрошу", а потом, когда я согласился вызвать Нину Петровну, он тоже вроде бы согласился меня не вызывать, а сегодня взял и вызвал.
Суховинский победно взглянул на Тулько, словно говоря: ну как, убедились?
– Учиться ты будешь или нет? - не сдержавшись, крикнул Василий Михайлович.
Хома опустил голову, виновато заморгал:
– Оно, конечно, уже и надо бы, последний год...
– Надо, говоришь?.. Вы видели такого! Наконец-то, в десятом классе, осознал!
– И то не до конца, - добавил Максим Петрович.
– Я вот что тебе скажу, - директор раздраженно забарабанил пальцами по столу. - Мы тебя отчислим. Немедленно!
Трудно сказать, кто больше удивился: ученик или завуч. Лоб Максима Петровича совсем исчез под прической.
– Пуга-аете, - протянул недоверчиво Хома. - Так не может быть: вчера на веревке тянули, а нынче взяли и выгнали.
– Выгоним, не беспокойся. Отец, как я понимаю, тоже по головке не погладит.
Хома поморщился, мотнул головой:
– Еще бы!.. Но он и вас выругает, Василий Михайлович, вас тоже.
– Меня? - Тулько все больше раздражался. Его утешало только одно обстоятельство: Деркач - воспитанник Майстренко и, значит, за все ответит Иван Иванович.
– Угу, вас. Потому что после восьмого класса отец велел мне идти в училище на токаря, а вы документы не отдали.
– И не стыдно тебе, парень? - подал голос Максим Петрович. Государство дает тебе образование, бесплатно учит тебя... Посмотри в своем классе - разве мало хороших учеников? Дашкевич, Нежный, Иванцова - круглые отличники.
– Интеллигенты, - презрительно сказал Хома. - В институт нацелились. А мне там нечего делать. Сейчас даже те, кто институты кончают, идут в простые рабочие. Зарплата! Скажете, нет? Инженер на сахарном заводе - всего сто двадцать рублей получает... Я как-нибудь полторы-две сотни и без английского языка заработаю.
– Отчислим мы тебя, уважаемый, - повторил директор. - Чтобы у других появилось желание учиться.
Хома затоптался на месте, взглянул на Суховинского, словно хотел убедиться, можно ли директору верить.
– Может, это... не отчисляйте? Пусть бы я уж закончил...
– Иди!
Хома, насупившись, вышел.
Максим Петрович молча переминался с ноги на ногу возле директора. Потом спросил:
– Вы серьезно? Об отчислении? - в его голосе звучал испуг.
Тулько вздохнул:
– Какое там серьезно. Кто позволит... Проверял, как он настроен... Тулько помолчал, о чем-то раздумывая. - Нажимать на ученика, Максим Петрович, - лишняя трата нервов и времени.
– На выпускника еще можно.
Тулько поднял предостерегающе палец:
– До определенной поры.
– Да, времена настали... На девятиклассника и крикнуть не смей. Сразу найдет себе какое-нибудь училище. Он, чудак, не понимает, что в училище также требуют знаний...
– Нажимать надо на Дмитрия Павловича - вот мое слово. Ишь, двойками разбрасывается! Ишь, бескомпромиссное учительство!.. Последствия его мало интересуют, школа его мало беспокоит. Эгоист! Слышали, как он на педсовете? "Не желаю быть очковтирателем..." Хорошо, что вспомнил. Сейчас я вам прочту мысль одного директора. Скажу заранее: я ее полностью разделяю. - Тулько достал газету. - Вот послушайте: "Об очковтирательстве можно говорить только формально. Но по сути мы из принципиальных педагогических соображений не ставим итоговых двоек и не оставляем на второй год". А вот дальше: "Желающим дадим возможность говорить об этом, извините, очковтирательстве еще двадцать лет. Пока не будут разработаны более совершенные формы учета и контроля в школе". Вот так-то!
– Так-то оно так, - тихо промолвил Максим Петрович, пряча глаза. - Но Деркач... у него знания третьеклассника... мы его выпустим в люди...
– У вас есть какие-либо конкретные предложения в отношении Деркача? сухо спросил Тулько.
– Речь идет не только о нем...
– Вот что я вам скажу, Максим Петрович, но, пожалуйста, не обижайтесь. Наверно, настало и ваше время. Пора и вам показать, извините, зубы против подобных горе-педагогов. Момент созрел. С Майстренко вы говорили?
– Нет. То есть... хотел вначале с вами...
– Вызовите и поговорите. Деркач, кстати, из его класса. Пусть и ответит. И не будем, Максим Петрович, выискивать причины за облаками. Последнюю фразу Тулько произнес повышенным тоном.
Во дворе прозвучали настойчивые автомобильные сигналы. Точка, тире, точка, тире... Словно водитель пытался передать с помощью азбуки Морзе какую-то тревожную новость.
Суховинский подбежал к окну, распахнул настежь рамы, осторожно, одними пальцами оперся (чтобы не дотронуться костюмом) о подоконник:
– Ирина Николаевна, что там? - и сразу же оглянулся на Тулько. Автобус... ничего не понимаю. В автобусе, кажется, наши старшеклассники.
– Пусть Ирина Николаевна выяснит и зайдет ко мне.
Максим Петрович передал учительнице распоряжение директора, потом сказал, старательно вытирая носовым платочком белые длинные пальцы:
– Я уже догадываюсь: это прогульщики.
– Прогульщики?
– Они, Василий Михайлович. С посещением у нас крайне неблагополучно.
Тулько раздраженно усмехнулся: