Чтение онлайн

–  Как все привлекательно, таинственно в ночи, - сказал Роман.

–  Женщины тоже привлекательны в сумерках, если даже они обладают физическими изъянами, - произнес, усмехаясь Костя и, вспомнив, видимо, что разговаривает с младшим по сравнению с собой на десять лет парнем, добавил: - Все привлекательно, когда его хорошо не видно.

–  Удивительный ты парень.

–  Скорее чудак. Чудак, потому что разумный человек, который хоть немножко уважает себя, не станет кривить душой... Я - шофер. Понимаешь, старик? Шофер... - В голосе Кости задрожали грустные нотки. - Мне нравилось это дело, как может нравиться что-то единственное в жизни. Мой отец тоже был шофером, и брат мой - шофер, и даже сестра младшая в городе работает таксистом...

Роман вдруг почувствовал, какую глубокую незаживающую рану носит в душе этот весельчак Костя.

–  Так ведь можно сменить...

–  Сменить... - Костя вздохнул, и Роману показалось, что он вот-вот заплачет. - Нет, старик. Я меченый.

–  Меченый? Как э-это?

–  А вот так. - Костя злорадно засмеялся, словно речь шла не о нем, а о каком-то другом человеке, чужом и ненавистном. - С больным желудком... далеко не уедешь... Баранка тяжелого грузовика, дальние рейсы, новые места и новые люди... все это голубой сон, утопия, сказочная мечта... Вот такое у меня счастье, старик... Еще тогда, когда от моего желудка осталась треть, когда врачи прописали абсолютный покой и тишину, я сказал себе: "Нечего хныкать, винить судьбу. Сам виноват..." Да, сам виноват, потому что по-всякому было в дороге. Нередко двое суток голодаешь, а потом - ресторан, друзья... Нечего хныкать, говорю себе, надо как-то устраиваться... Но тяжко выполнять свой приказ, очень тяжко, потому что душа, друг мой, выбрасывает такие номера, такие номера!.. Я очень хорошо понимаю Мироновича.

–  Утерянное навсегда, - тихо сказал Роман. Его собственные тревоги вдруг уменьшились, показались мелкими, а некоторые вообще развеялись, исчезли. Душу заполнила только одна тревога - тревога за отца, которого он потерял навсегда, но память о котором хотелось сберечь чистой, незапятнанной.

Роман легко соглашался с Костей и искренне сочувствовал ему. Для себя же делал кое-какие выводы, и они его утешали. К примеру, полегшие ивы на берегу еще можно поставить, здесь еще не все потеряно. Тогда и к Мироновичу можно будет подойти и посмотреть честно в глаза. Просто надо приложить усилия, по-настоящему захотеть. И на заседании комитета комсомола он появится, потому что есть что сказать...

Костя притих, а Роман - слово за слово - разговорился. И рассказал все о своих последних приключениях. Костя только покачивал головой, о Василии сказал: "Все-таки найдет он себе горе..." Когда же разговор зашел об Иване Ивановиче, Костя оживился.

–  Иван Иванович? Кто бы подумал?

Роман ничего не понял. Ему показалось, что Костя знает совсем не того Ивана Ивановича...

Костя, по мнению Романа, должен был бы сказать что-то на прощанье, как-то подытожить их запутанный и далеко не абстрактный разговор. Неужели не понимает, что он, Роман, сейчас барахтается в своих нерешенных вопросах, словно рыба в неводе: назад возврата нет и вперед не двинешься, потому что прямо перед глазами колышется невидимая сеть.

Но Костя ничего не сказал. Однако от пожатия его сухой и сильной руки к Роману пришло вдруг неизъяснимое желание скорее дождаться завтрашнего дня и одним махом разрешить все свои проблемы.

Домой Роман возвращался уверенный. Ему даже показалось, что когда он входил в хату, стал на голову выше, - пригнулся, чтобы не зацепить притолоку. Пригнулся к засмеялся. Посреди комнаты стояла встревоженная мать. В темноте она была похожа на привидение, которое распростерло перед ним объятья.

–  Ромочка!

–  Все хорошо, мама, успокойся.

–  А я уже думала!.. Господи, что я только не думала!

Роман подошел и поцеловал мать.

–  На заводе был... задержался... все прекрасно, все хорошо.

Мать, всхлипывая, пошла к кровати.

–  Все хорошо, - повторил еще раз Роман.

МИТЬКА

Когда Надежда Станиславовна объявила о заседании комитета комсомола, Митька подошел к Хоме Деркачу и сказал:

–  Есть одна просьба.

–  Просьба? Ко мне? - Хома громко захохотал.

–  Не будем родителей наших вспоминать, - спокойно произнес Митька, не глядя в нахальное лицо Хоме. - Не будем выносить их вражду на всеобщее обозрение.

–  Твой предок моего подстрелил...

–  Пусть они себе воюют, а нам что.

–  И правда. Давай на комитет не пойдем.

"Не пойти на комитет? - взволнованно размышлял Митька. - А что? Пусть болтают о чем угодно, но без меня. Пусть Роман, если он такой храбрец, выслушивает их болтовню".

Митька даже улыбнулся с облегчением, - настолько простой выход из сложного положения подсказал Хома. "Не пойду, и все! Во всяком случае, не я виноват, не я заваривал кашу. Я больше свидетель и в какой-то мере потерпевший... короче, отбрешусь..."

–  А знаешь, Тюха меня из школы выгоняет, - сказал Хома, когда шумный школьный двор остался позади. - Вчера пообещал.

–  Пугает, - рассеянно ответил Митька: его сейчас больше волновали последние два урока, которые они решили пропустить. Таких поступков не так уж много в ученической биографии Митьки Важко, поэтому у него нет-нет да и появлялась мысль: "Что же мне будет за это?" Но понемногу его помыслами овладел Хома, тот самый Хома Деркач, с которым Митька еще недавно и разговаривать не хотел.

Хома плел что-то веселое о директоре школы, которого ученики прозвали Тюхой, а Митька в это время с удивлением отмечал, что с Хомой ему как-то легче, спокойнее, нежели с Романом.

–  Куда мы топаем? - спросил внезапно Хома.

–  Не знаю...

–  Ну вот... А без мечты нельзя. Заглянем в скверик, покажу тебя Ваське. Ты в целом парень ничего. Мы сойдемся. А наши предки пусть воюют, ха-ха...

Голос Хомы зазвучал властно, с чувством неоспоримого преимущества.

–  Пойдем, - тихо произнес Митька, хотя идти ему на свидание с этим бездельником и хулиганом Василием никак не хотелось. "А может, все получается к лучшему?.."

До заводского сквера оставалась какая-то сотня метров, когда Хома вдруг остановился, по лицу его пробежала тень недовольства:

–  Не то! Для знакомства бутылку бы прихватить. Как думаешь?

–  Н-не знаю. У меня вот два рубля.

–  Слушай, а дома как? Самогонки не найдется?

–  Не знаю. Когда-то отец привозил, может, где-нибудь и стоит. Надо посмотреть.

–  Идем к тебе!

Они повернули в тихий безлюдный переулок.

"Отца дома нет, вот если бы еще матери не было. А то обязательно прицепится: почему не в школе?.."