Чтение онлайн

–  Вчера, возможно, и говорил, но это было вчера.

–  Гм-м... Вижу, вам необходимо напомнить кое-какие прописные истины...

Иван Иванович закрыл глаза, спрятав под веками торжествующий блеск, который так настораживал, сбивал с толку директора, и слушал нотации.

Наконец Тулько выдохся и сказал:

–  А знаете ли вы, дорогой, что к нам едет комиссия из облоно? Пристрастная комиссия!

–  Вон оно что!

–  Я не понимаю вашего "вон оно что". Не понимаю! С нас шкуру спустят, а с вас - в первую очередь!

Иван Иванович - и что с ним случилось! - оглянулся на дверь, не подслушивает ли кто, потом перегнулся через стол и тихо сказал:

–  Я бы вам посоветовал, Василий Михайлович, подать заявление.

–  Какое заявление?

–  "Прошу уволить меня с должности директора, потому что не умею вести педагогическое дело, потому что я не могу выделить из мелочей главное, потому что я безнадежно отстал от современных требований".

Тулько вначале пришел в ярость от этих слов, но тут же взял себя в руки, лицо его стало равнодушным.

–  И больше того, - тихо продолжал Майстренко. - Вы, Василий Михайлович, дважды опасный человек. Во-первых, потому что принадлежите к категории людей, которые создают только видимость деятельности, а для дела ничего не делают. Ничегошеньки! И при сознательно...

–  А во-вторых?.. - Тулько изобразил на лице подобие улыбки.

–  В силу каких-то парадоксальных обстоятельств вас приземлило в школе, как раз там, где даже людям более организованным, я уж не говорю о любви к профессии, даже им тяжело. Ныне школа переживает определенные трудности, вот они вас и маскируют. А вы их, из благодарности, защищаете.

–  Я защищаю трудности!

–  Поверьте, Василий Михайлович, где-нибудь в ином месте вы уже не были бы директором.

–  Гм-м... Ну, что ж, все, что вы здесь наговорили, Иван Иванович, вам так просто не сойдет с рук, - зловеще произнес Тулько и наклонился над столом, забарабанил по полированной поверхности пальцами.

МАЙСТРЕНКО

Выйдя из директорского кабинета, Иван Иванович щурился, словно вышел из темноты, словно просидел полдня в фотолаборатории и теперь ему больно смотреть на свет.

Педагоги восприняли прищуривание Майстренко по-своему: все слышали возбужденный голос Тулько и посматривали на Ивана Ивановича кто сочувствующе, а кто просто так, из любопытства. А Дмитрий Павлович даже поднялся, показывая таким образом полную солидарность с потерпевшим. Но Иван Иванович ноль внимания на присутствующих. Даже когда Ирина Николаевна язвительно спросила, не о десятом ли "Б" шел разговор (она вела десятый "А"), и тогда Майстренко никак не среагировал, хотя вчера мог бы ответить ей должным образом. После разговора с директором он знал, что должен делать. Прежде всего - навестить Любарца...

Обязательно надо пойти к Любарцу... Он вспомнил, как ученик стоял перед ним, облизывая пересохшие губы, униженный, оскорбленный... И надо же было ему сказать - после всех унижений! - что он должен просить прощения у Деркача! Нет, Иван Иванович, вчера ты говорил и жестикулировал фальшиво. Так будь же любезен, не устраняйся от содеянного, не обвиняй во всем ситуацию, в которую ты попал: мол, при директоре и ученике ты не мог говорить то, что думал, а вынужден был хвостом вилять, бубличком, как говорит жена, вышивать...

Да, Иван Иванович решил идти к Любарцу. Пропустив реплику Ирины Николаевны мимо ушей, он взял плащ, оделся, удивляя и без того удивленных коллег: от директора вышел сам не свой и сразу же в бега!

Зазвенел звонок - звал учеников с большой перемены. Настойчиво звенел, требовательно. Иван Иванович представил, как нажимает на кнопку уборщица, тетка Одарка. Выражение лица у нее нетерпеливое, сердитое, словно она силой тянет школьников в классы.

Это его десятиклассники сделали ей электрозвонок в прошлом году, значит, девятиклассники. Он вспомнил, как смонтировали ребята электропроводку, повесили один звонок при входе в школу, второй - между этажами... "Теперь испытаем, зазвенит или нет", - сказал Роман Любарец. Мог бы и так нажать кнопку, без предупреждения, но почему-то сказал эти слова, может, чтобы подчеркнуть торжественность момента. А тетка Одарка преградила ему дорогу: "Не смей! Не время..." - "А если он не зазвенит завтра?" засмеялся Митька Важко. "Протарабаню ручным..." - уперлась тетка. "Да никто же не учится сейчас, звони сколько влезет!" - горячился Любарец. "Нет!" - не отступала тетка Одарка. "Тетя..." - "Завтра утром позвонишь..." - и захлопнула перед носом ребят каморку, где установили кнопку. Так и пошли ни с чем. А на следующий день уборщица сама позвонила. Лицо ее было торжественным, а когда дотронулась до кнопки, даже порозовело от напряжения и волнения...

"Все здесь родное и дорогое тебе, Иван Иванович, все! Нет, так просто ты не сможешь положить перед глазами Тулько заявление и пойти прочь", думал Майстренко, идя асфальтовой дорожкой, которая вела от школы к шоссе. Из-за малопобеянских садов выкатилось солнце и ударило копьями-лучами по шоссе. Ударило мощно, уверенно, хотя вокруг властвовала осень. Штакетник упал на дорогу вдвое увеличенными тенями, спроецировался резко, рельефно.

А это что?

Возле штакетника возились с ведрами и банками завхоз Пахарчук и Дмитрий Важко. Пахарчук сливал в ведро краску, Дмитрий помешивал ее палочкой. Половину штакетника от дороги они уже покрасили, теперь, видимо, готовились приступить к другой половине.

Иван Иванович не поверил глазам. Чудеса в решете - красить забор на зиму!

И тут он вспомнил фразу, которую произнес приглушенным голосом директор: "К нам комиссия едет!" - все стало на свое место. Майстренко даже засмеялся.

До прибытия в Малопобеянскую школу Тулько забор не красили, а белили известью. Штакетины стояли в густой зелени белыми стройными копьями, обрамляя школьное хозяйство. Но на второй год своего директорствования Василий Михайлович дал соответствующее указание, и за день белые стройные копья покраснели, словно побывали в бою. Одни усмехались незаметно по этому поводу, другие тихонько ворчали: выбросили на ветер государственные деньги, - но как бы там ни было штакетник стал первым украшением Малопобеянской школы, и Василий Михайлович им очень гордился. Ограду красили каждой весной, и вскоре никто уже не удивлялся этому, напротив, все удивились бы, окажись она неокрашенной.

Теперь забор, багряно полыхавший в желто-зеленом буйстве листьев, видимо, не понравился Тулько. Не понравился с точки зрения будущей комиссии. Утратил, по его мнению, былой блеск, потемнел.

Иван Иванович заметил двух женщин, которые, торопясь на работу, перемолвились негромко:

–  Разбогатела школа, ты смотри!

–  При чем здесь богатство! Не ведает голова, что руки делают...

–  Наверно, какая-нибудь проверка будет. У нас когда-то...

Ивану Ивановичу стало стыдно.