Чтение онлайн

У Георгия Степановича сердце сжалось в холодный комочек.

— Моя фамилия — Самохвалов, — сказал инспектор, обтирая о коврик запыленные сапоги. — У вас ужасные дороги, — устало пожаловался он. — Камни, топи и лед.

— Проходите сюда, — пригласил его Георгий Степанович в свой кабинет. — Здесь можно и ночевать, — сказал он и смутился, подумав, что инспектор может заподозрить, что он заискивает перед ним.

Мудрой смотрел на сутулую спину, на квадратный подбородок инспектора и все сильнее чувствовал беспомощность, всегда охватывавшую Георгия Степановича при несчастьях.

Напившись чаю, инспектор прикрыл дверь кабинета и, усевшись напротив Георгия Степановича, в упор посмотрел на него.

От этого взгляда Георгий Степанович сжался.

— Я вас где-то встречал, товарищ Мудрой, — сказал инспектор, не спуская глаз. — Вы на Дарасуне работали?

— Очень давно.

— Да, давно. Вы там с Белоголовым не встречались?

— Белоголов?..

Георгий Степанович, потирая ладонью лоб, быстро перебрал в памяти всех дарасунских знакомых и вдруг вспомнил, но не дарасунского — в Дарасуне не было, — а читинского чиновника при штабе атамана Семенова. Белоголов был выкрест из корейцев, скуластый и кривоногий смугляк. Этому Белоголову Георгий Степанович давал по службе справки о штейгере, нарядчиках и старателях — пустяковые справки об имени, отчестве, возрасте, отношении к воинской повинности. Белоголов был любезен с Мудроем, сам оплачивал его командировки в Читу, признавался в любви к нему и обещал выдвинуть его на руководящую работу в Горном управлении. Помнится Георгию Степановичу, что заполнял он какие-то анкеты, оставил Белоголову три свои фотокарточки с личной подписью, но вскоре атаман Семенов должен был бежать из Читы. В последнюю поездку Мудроя в Читу Белоголов взял с него расписку в получении командировочных. Заверив, что белые обязательно вернутся и талантливый инженер Мудрой займет в жизни подобающее ему место, Белоголов исчез.

— Нет, не встречался с таким, — ответил Георгий Степанович. — Не помню...

— Нет, вы помните, — медленно, уверенно сказал инспектор, не сводя глаз с Георгия Степановича. — Отлично помните. Это невозможно забыть, Георгий Степанович... Он небольшого роста, гладкая прическа. Теперь он подкрашивает свои волосы.

Георгий Степанович напряженно молчал.

— Он помнит вас, — продолжал инспектор, — и рекомендует как талантливого русского инженера...

— Нет, не помню, — с болезненной тоской твердил Георгий Степанович.

Инспектор широкой ладонью пригладил белесые волосы и расстегнул туго сдавивший шею воротник рубашки. Сдерживая голос, неотрывно глядя на Мудроя давящим, тяжелым взглядом, продолжал:

— Государства, напуганные коммунизмом, в страхе перед ним, нетерпеливо, давно готовят войну. Все закончится уничтожением коммунизма и разгромом России.

— Вы говорите ужасные вещи, — подавленно, тихо пробормотал Георгий Степанович.

— Вместе с большевиками вы полетите в омут. Либо станете бороться за Россию вместе с нами... Но мы принимаем в организацию только бесконечно преданных...

— Погодите, — торопливо перебил его Георгий Степанович. — Я ничего не знаю. Я не знаю, кто вы и кто уполномочил вас говорить со мною.

— Я уполномоченный Белоголова и нашей организации.

Инспектор достал из кармана папиросу. Разминая пальцами, он раздавил ее и бросил на пол.

Закурил он только третью папиросу и жадно, несколько раз подряд затянулся.

— Ну?! Поняли теперь? — спросил он, зло усмехаясь.

— Н-нет... Я не могу, — с отчаянием прошептал Георгий Степанович. — Я ничего не понимаю...

— Вы понимаете только в японских гонорарах?

— Я не получал никаких японских гонораров, — твердо сказал Георгий Степанович.

— Вы тайный информатор Белоголова, чиновника японской секретной службы. — Он вынул из кармана какие-то бумажки. — Вот фотокопия вашей подписки. Вот ваши расписки в получении гонораров за информацию. Вот анкета с вашим портретом. — Инспектор положил на стол сверток бумаг.

— Это — недоразумение... Это ошибка, — чуть слышно проговорил Мудрой, не сводя глаз с бумаг.

«Я сойду с ума», — чувствуя, что у него путаются мысли, подумал Георгий Степанович...

Инспектор ушел.

Георгий Степанович долго стоял в оцепенении.

Ему хотелось, чтобы все, что произошло сейчас, оказалось болезненным сновидением... Он пойдет сейчас в спальню к Нюси, и все бредовые миражи исчезнут и галлюцинации прекратятся...

Нет! Он застрелит себя. Он напишет объяснение и...

Нет, не так. Он позвонит сейчас Усольцеву и все расскажет. Инспектора схватят и расстреляют.

Георгий Степанович кинулся в угол, к желтому ящику телефонного аппарата.

В окно кабинета осторожно постучали. Георгий Степанович вздрогнул и оглянулся. Инспектор, близко прильнув лицом к стеклу, тихо сказал в щель створок:

— Не дурите!

Скрипнула дверь, и по полу столовой зашлепали босые ноги Анны Осиповны.

Георгий Степанович схватил первую попавшуюся книгу и раскрыл ее.

Анна Осиповна, заспанная, душистая и мягкая, обняла мужа за шею.

Георгий Степанович сидел, не смел притронуться к жене. Он мучительно чувствовал ничтожество свое, и ему казалось, что Анна Осиповна видит, что он преступник.

— Георгий, ты слышишь? Я забыла алгебру. Интегралы, логарифмы, физика — все вылетело. Я даже не могу читать технических книг. А без этого нельзя. Правда? Придет на драгу начальник агрегата Анна Осиповна Мудрой... Ого! Георгий, чувствуешь?

Она засмеялась радостным, задорным смехом:

— Горный техник Анна Осиповна Мудрой. Слышишь?.. Нет, серьезно, Георгий, — я выдержу экзамен... Стыдно... Булыжиха вот на днях спрашивает меня о породе, а я не знаю. «Чему же, — говорит, — ты училась-то?»

Анна Осиповна посмотрела на прикрытое ставней окно, и уверенно сказала:

— Георгий, ты скорее заканчивай свою, драгу. Слышишь? И еще что-нибудь. Машины какие-нибудь, приспособления. Понимаешь? Помпу в первую очередь переделай... Чтобы я каждый день слышала о тебе. Понимаешь? А то тебя как будто и нет совсем... Георгий, как хорошо ты придумал о драге!.. Ты плачешь?

Она увидела это и не удивилась. Ей самой хотелось плакать от радости.

— Георгий, родной мой, как хорошо! Я все думала: что такое советская власть? А это мы! И ты, и я. Все это советская власть. Правда? Я пошла туда и увидела... Ты плачешь... Родной мой, как хорошо!