Чтение онлайн

— Иннокентий, — тихо окликнул его Асламов.

«Вот... Вот...» — задыхаясь от страха, подумал Улыбин.

— Посмотри за дверью.

Улыбин подошел к наружной двери, ногой распахнул ее настежь и сунул в створ ее свою бердану. Но за дверью и около каталажки никого не было.

— Подойди сюда, — приказал Асламов.

«Хлопну!» — обливаясь потом, решил Улыбин. Он взглянул на берданку, подхватил ее наизготовку и чужим, ломающимся голосом, приглушенно крикнул:

— Ктой-то? Что за разговоры?!

— Тише... Когда нас повезут? — негромко спросил Асламов; он помолчал и, не дождавшись ответа, нетерпеливо и угрожающе повысил голос: — Ну?!

— Ничего не знаю... Сидите смирно, а то...

— Ты меня не знаешь, — опять негромко и спокойно, даже лениво начал Асламов. — Я тебя тоже не знаю. Я слышал твое имя от Макушева с Фофановым.

«Ах, сука! — злобно думал Улыбин. — Ей-ей хлопну!..»

— Но при надобности можно вспомнить и о тебе... кое-что.

Сжимая в горячих руках бердану, тяжело дыша, Улыбин думал: «Только бы на двор попросился! А там...»

— Так... — сказал Асламов. — Видимо, придется поднять кое-какие документы.

«Врет... На бога хочет взять...» — думал Улыбин, а у самого подламывались ноги.

— Например: списки... сводки и собственноручную схему некоей экспозиции... На Унде.

«Хлопнуть... хлопнуть сейчас же!.. Ох!»

— Я их, конечно, с собой не имею, — словно угадывая мысли Улыбина, продолжал Асламов. — Но некоторый человек, находящийся недалеко, предъявит их в соответствующий орган непременно... Я ведь к тебе шел-то. И этот некоторый человек знает об этом. Подумай, я подожду...

Асламов не спеша свернул папиросу, закурил, убавил в лампе огонь и лег на ступеньке, ведущей на парной полок. Бен и Ли-Фу спали, по крайней мере слышен был их храп.

Через полчаса Асламов поднялся.

— Иннокентий, не спишь?

— М-м...

— Нас повезут или пешком?

— Не... не знаю... Нельзя разговаривать.

— Когда?

— Завтра. Ох, замолчите, ради бога!..

— Что ж ты, гад, волынил! — яростной руганью прорвался Асламов, подходя к глазку. — Балда! Забыл? Откуда узнал?

— Усольцев сегодня говорил, — дрогнув от окрика, в замешательстве ответил Улыбин.

— Кто это Усольцев?

— Парторг.

— Недавно он здесь?

— Месяц.

— Так... Старателей откопали?

— Нет еще. Завтра, наверное.

— Так. Ну, слушай...

— Тш-ш... — зашипел вдруг Бен.

Асламов, прервав разговор, бросился к полке и лег, притаившись. Ли-Фу заворочался на полке, застонал и стал дышать с тяжелым хрипом, словно его душили.

В предбанник, в шинели внакидку, босой, полусонный и оттого еще более опухший и рыхлый, вошел Макушев. Он широко зевнул и спросил:

— Лопочут?

— Товарищ начальник, — обратился к нему Асламов, — китаёза-то как бы не сдох.

— Пошто?

— Слышишь: хрипит? Блазнит, видно, ему что-то. Лекарства бы ему, что ли...

— Вот ему покажут завтра в районе лекарство, — заворчал Макушев, шлепая мокрыми, мягкими, безусыми губами. — Не жилось ему, дураку, тихо-мирно. Ведь сколько раз говорил ему: смотри, Чи-Фа, слух об тебе идет; дождешься, возьмусь за тебя — не жалуйся... Вот и пусть не жалуется...

Макушев, не удержавшись, зевнул и сладко почмокал.

— Ну... я пошел... Ты, Куприяныч, не потакай им, пусть дрыхнут...

Он звякнул в пробое большим висячим замком, движением полных, круглых плеч поправил на себе шинель и ушел.

Сбойка спасательного коридора с заваленной лавой Данилы Жмаева предполагалась часа в три-четыре дня. Но уже с обеда, с двенадцати часов, не слушая уговоров десятников, к «Сухой» потекли толпы народа.

Первыми пришли дети, женщины и старики поселка. Из захребтовых приисков — Аркии, Багульни, Листвянки, Каменушки — загодя, чтобы не опоздать, верхами и в таратайках приехали около трехсот старателей с семьями. Они распрягли лошадей; на встремленные оглобли накидывали полога, делая себе палатки; тут же, около «Сухой», разводили костры, варили обед и чай; мылись в Мунге. Приехали даже из Золотинки. На березовых ветвистых волокушах они проползли все топи, по пояс вымокли в липкой и вонючей грязи, но были довольны и веселы, словно приехали на праздник.

Мунгинских старателей еще с утра предупредили: не бросать работы до гудка, но и они, видя накапливающийся у «Сухой» народ, потянулись туда же.

Раньше других бросили работу на «Сухой» женщины. Шумно смешавшись с захребтовыми старателями, они наперебой рассказывали о мунгинских новостях, о событиях на «Сухой» и бессчетное число раз повторяли, как услышали в шахте стук засыпанных старателей.

Среди этого небывало людного и шумного оживления уныло бродила совсем больная Клавдия Залетина. Охая и стоная, она не находила себе места.

— Шла бы ты, Клаша, домой, — уговаривали ее подруги.

— Нет, — кусая обескровленные губы, отказывалась Клавдия. — Хуже изведусь только дома-то.

Люди всё подходили. Диковинно высокая и широкоплечая, с остриженными, взъерошенными волосами, во главе самой отчаянной бригады старательских жёнок пришла Булыжиха. Она выбрала лучшее место — напротив копра, в тени старой березы, — и, огромными ручищами подталкивая женщин в спины, бесцеремонно оттерла от березы других людей:

— Садитесь, девоньки, а я сейчас узнаю, как тут и что.

— Приперлись... мокрохвостые, — презрительно гундел Илья Глотов, брезгливо сплевывая с приемного мостика шахты; он до смерти не любил Булыжиху за ее неспокойный характер и прямоту.

Булыжиха, направившаяся, было к группе старателей, услышав Глотова, круто повернула к шахте.

— Эт-та что за выползень тут вякает! — крикнула она, недвусмысленно подсучивая рукава кофты. — Сейчас я вот покалякаю с тобой, давно ты у меня набиваешься.

Илья Глотов опасливо огляделся: мостик высоко, почти на четвертом метре, а все-таки...