Чтение онлайн

Навстречу ему, высоко подняв над головами Петьку, пробиралась через толпу Булыжиха. Петька сучил голыми пухлыми ножонками, морщился и деловито обсасывал кулачок. У Данилы дрогнуло лицо, во впалых глазах мягко засветилась нежность. Старатели увидели это и, растроганно улыбаясь, закричали и заухали Петьке, размахивая ему шапками.

Данила остановился, снял шапку и высоко, приветственно поднял ее над головою.

Старатели, растроганные мужеством и внутренней силой Данилы, восторженно закричали ему, бросая вверх шапки, косынки, цветы и ветки деревьев.

Глядя на товарищей, Данила с усилием, мучительно шевелил губами, стараясь что-то сказать.

Старатели смолкли, вслушиваясь, но ничего слышно не было. Тогда Свиридова склонилась к нему и, все поняв, громко передала:

— Он говорит: «Да здравствует советская власть!»

— Ура-а-а!.. — ответили оглушительным криком старатели.

— Поздравляю, товарищи! — сказал взволнованно Усольцев, поднявшийся из шахты.

— Ура-а-а!.. — не слыша его, неистовствовали люди, всей массой двигаясь к Даниле...

А он стоял, обняв Настеньку за плечи, опираясь на нее всем своим могучим телом, — и это были счастливые люди.

В тот день Наталья Свиридова пришла домой впервые за последнюю неделю еще засветло.

Ее встретила Григорьевна, пожилая и тучная, но расторопная женщина, одинокая и несчастливая в прошлом; она уже пятый год вела домашнее хозяйство Свиридовой, крепко привязалась к племяннице и полюбила ее.

— Пришла... — с грубоватой лаской, почти басом сказала она, сложив руки на высоком и тугом животе.

Григорьевна сильно косила на оба глаза, и потому всегда казалось, что она сердито смотрит куда-то мимо собеседника.

— Вон, руки-ноги дрожат, ухайдакалась до чего, — ворчала она. — Оставь шаровары-то здесь — глины на них пуд... Как все равно и дома у тебя не стало... Ноги сначала вымой — вон таз-то с водой... Право, не жилось в районе-то... Тут мыло-то, у таза; вон с правой стороны. Да не вставай на голый-то пол, на полотенце вставай!.. Скушно ей, видите ли, бумажки было писать. Вот здесь весело! В углу шлепанцы-то. Погоди надевать халат-то: волосы сперва промой!

Пока Свиридова выбирала из волос шпильки, Григорьевна прибрала в комнате, взяла на левую руку халат, свежее полотенце и встала между косяками двери — лицом в кухню, как бы говоря: «Ну погляди, как хорошо сделала я, чтобы тебе было приятно».

На горячей плите дымился чайник, грелась, закрытая сковородка; на залавке в ведре воды стыла кринка молока, в тарелке краснели свежие ягоды. Холодное молоко с ягодами — любимое блюдо Натальи Захаровны, и Григорьевна нарочно поставила ягоды на виду, чтобы порадовать ее. Но Свиридова ничего не замечала.

Григорьевна обиженно поджала губы и сердито уставилась куда-то в угол кухни, однако она все время видела Наталью — ее осунувшееся лицо, заострившиеся углы плеч. И ей стало больно за Наташу.

— Черти связали меня с ней, окаянную старую дуру! Дрожишь из-за нее, как пес, день и ночь. Куда пошла по полу-то брызгать! — крикнула она. — Мыло на затылке, на спине синяк — господи, это что за человек?.. Давай полью чистой водой!..

Свиридова покорно подставила голову.

— Шея-то — как только и держится! Я говорю, как все одно нет им мужика-то. Довели прииск до точки, а теперь садись, Наталья Захаровна, управляй. В ушах-то протри... Вот оторвут башку где-нибудь в шахте — и следу не останется.

Григорьевна проводила Свиридову в столовую, быстро собрала обед и села напротив нее.

Григорьевна пыхтела и дулась, но Свиридова взяла ее руку и прижалась к ней горячей щекой.

— Наташенька, — вдруг загоревшись радостью любви, сказала не избалованная лаской Григорьевна, — уходи ты из этих директоров. Ты посмотри, что от тебя осталось? Ну, партейная. Так разве надо убиваться поэтому?

— Григорьевна, у нас хлеба нет... Завтра только в больницу и в столовые.

— Вот беда-то! — настороженно сказала Григорьевна.

— А у нас двенадцать тысяч едоков.

— Что же начальство-то смотрит?

— Так ведь начальство-то — я.

Свиридова приказала телефонистке центральной станции разыскать по телефону Усольцева и сообщить, где он.

Усольцев нашел Свиридову в управлении прииском.

Он долго ходил по кабинету молча, без нужды переставляя стулья, смял сукно на столе, разлил из графина воду.

— Усольцев, садитесь, — сказала Свиридова.

Но он все ходил, щелкая пальцами, улыбаясь и посвистывая.

Свиридова впервые видела его таким радостным.

— Усольцев...

— Да, товарищ директор, вы сегодня одержали победу, ни с чем не сравнимую. Мне сегодня хотелось расцеловать вас.

Лицо Свиридовой мгновенно вспыхнуло:

— Что-то вы расшалились сегодня. Вы сядете когда-нибудь?

— Наталья Захаровна! Жизнь-то, жизнь-то как хороша!

— Не торопись, Усольцев, — сказала она, волнуясь оттого, что он впервые назвал ее Натальей Захаровной, и, чтобы скрыть свое волнение, деловым, озабоченным тоном сказала:

— У нас нет хлеба.

— А подводы из района? Ведь крайком дал указание?

— Двенадцать подвод будут завтра только к вечеру.

Усольцев медленно поднялся.

— Это они что же?.. Зарезать нас хотят?..

— Сенокос.

С досады Усольцев шумно толкнул стул, тяжелым шагом пошел в угол кабинета.

— Вот-вот может ударить ненастье. И отрежет нас от всего мира, — сказал он. — Поеду в район, толкать...

Усольцев подошел к окну, открыл его, высунувшись, крикнул: