Чтение онлайн

— Это кто мокрохвостые-то, а? — закричала Булыжиха. — Это кто же тебе разрешил так честных советских женщин обзывать?

— Да отцепись ты, с тобой не разговаривают! — оглядываясь по сторонам, не сдавался Глотов.

— «Не разговаривают»! Да захотим ли еще мы с тобой разговаривать, спиртонос ты несчастный, ворюга, снохач! Японский прихвостень! — честила Булыжиха, подперев руками крутые бока. — Здорово, дядя Матвей! — поздоровалась она со Сверкуновым, только что поднявшимся из шахты. — Ты не бойся — проходи. Куда отправился?

Нечаянно, наскочивший на Булыжиху Сверкунов поспешно обдернул рубаху, мочальную бороденку угодливо выпятил вперед, узенькое личико сморщил улыбкой. Шибко боялся Сверкунов Булыжиху, особенно после прошлогоднего случая, когда старуха Сверкунова попросила Булыжиху помочь довести пьяненького Матвея домой, и Булыжиха, подхватив Сверкунова своими неласковыми руками в охапку, отнесла его домой, как ребенка.

— Эта... доктор послал, — ответил Сверкунов, робко улыбаясь.

— Куда, спрашиваю?

— За молоком... Им. Отпаивать, в случае чего.

— За молоком! — передразнила старика Булыжиха. — Тут вино надо, а не молоко. Вина тащи и чаю кирпичного. Горячего пуншу сделаем, по стакану дадим — как рукой снимет.

— Понял.

— Ну, иди.

Матвей Сверкунов обошел Булыжиху, как обходят змею, и рысью затрусил в поселок. Пройдя шагов двести, он украдкой оглянулся и, только убедившись в безопасности, яростно выругался:

— С-сат-тана баба! Хунхузиха, чтоб тебя язвило!

От нижних разрезов, пестрея разноцветьем платков и кофточек, подходили к «Сухой» девушки.

С той стороны Мунги к «Сухой» вброд перешла Катюшка с группой подростков. В их руках всеми цветами горели нарядные букеты. Увидев ребят и цветы, Булыжиха завистливо разинула рот, вскочила и бросилась к своим старателям:

— Девки, за цветами!.. Ах, они!.. Догадались, курносые!

К «Сухой» подходили уже старатели шахт.

Забойщики 14-й шахты, в брезентовых шляпах, испачканные глиною, шли в строю по четыре. Они несли лозунг на красном ситце и свое шахтное знамя, выцветшее на солнце и потрепанное ветрами. Впереди шел Залетин, вышедший со своим коллективом раньше гудка.

Залетин как был на работе, так и остался: без рубашки, в широких старательских шароварах, стянутых на бедрах сатиновым кушаком. Забойщики шагали молча, с тревожным ожиданием глядя на шахту.

В скале, упавшей на жмаевскую лаву, пробивали последний метр. От пятидесятиградусной жгучей струи, сверлившей породу, в просечке стоял густой пар. Медленно, тяжело выползая из просечки, он расплывался по коридорам, распространяя сырость и запах серы.

У бортов коридора, около входа в спасательную просечку, в напряженном ожидании молча жались, чтобы не мешать, врач, фельдшер Лоншаков, санитары с носилками, дежурные забойщики и слесаря.

Елизаровна сидела у стены коридора на лиственничном подхвате, прямая и сосредоточенно строгая, с плотно сжатыми губами и напряженными, как перед выстрелом, глазами изболевшейся матери.

Рядом с нею, прижав к груди крепко стиснутую в кулак руку, маленькая и беспомощная, как девочка, стояла Настенька. Она слушала; под верхней, темнеющей от мелкого пушка открытой губою, ее тускло белели зубы, дыхание, казалось, остановилось. Где-то там, глубоко в недрах обрушившейся мерзлоты, восемь суток, полных страшного ожидания, был Данила — отец ее ребенка, ее бескорыстный и верный друг, ее счастье...

В просечке, заглушая все звуки, со свистом шипел брандспойт, шуршали сползающие с забоя пески и звякали о гальку лопаты: работали лихорадочно, без перерывов.

Около Елизаровны по-старательски, на корточках, сидел Афанас Педорин. Готовясь на смену, он торопливо и жадно курил, рукою отгоняя от Елизаровны махорочный дым. Накурившись, застегнул куртку, поправил брезентовую шахтерку и, сгорбившись, ушел в просечку.

Почти сразу же после Афанаса из просечки выполз Ли Чан-чу, измятый и невообразимо грязный и мокрый, словно его вытащили из болота. С него ручьями текла желтая вода и падали ошметки мокрой земли. Отряхиваясь и отфыркиваясь, Ли Чан-чу стащил с себя рубаху, но, увидев женщин, смущенно обдернулся и, тяжело волоча набухшие сапоги, пошел в боковую разведочную прорубку.

— Дайте ему спирту, — сказал Усольцев. Врач выразительно посмотрел на Лоншакова, и тот, ощупывая сбоку флягу, поспешно пошел за Ли Чан-чу.

Сверху спустилась Свиридова.

— Ну, что? — спросила она, пристально оглядывая Усольцева.

— Всё так же, — ответил он, невольно задерживаясь взглядом на красивых глазах Свиридовой; поймав себя на этом неуместном внимании к ее внешности, он рассердился и, с усилием отвернувшись, уставился через ее плечо в угол коридора.

Из дымящейся просечки вылез Афанас Педорин. Он встряхнулся, разбрызгивая кругом воду и грязь, встретился взглядом с Усольцевым и выразительно посмотрел на него.

— Сейчас, — торжественно сказал Афанас и ушел обратно в просечку.

Усольцев давно ожидал этого известия и все-таки был застигнут врасплох. Он побледнел, суетливо бросился было следом за Афанасом, но остановился и подал знак врачу и Свиридовой, уже понявшим, что в просечке что-то произошло.

Волнение Усольцева передалось Свиридовой и всем женщинам. Елизаровна поднялась с подхвата и, нервно перебирая в руках концы головного платка, как слепая, вытянув вперед руки, пошла к просечке. Настенька увидела это и, поняв, что наступил тот момент, которого с ужасом ожидала она и который мог мгновенно нарушить все то, чем она жила эти дни — надежду и веру в спасение Данилы, — вся сотрясаясь от озноба, бросилась вслед за Елизаровной.

Но у просечки Елизаровну остановила Свиридова. Она взяла Настеньку, как беспомощно слабую девочку, за плечи и без усилия увела.

— Туда нельзя, — спокойно сказала Свиридова. — Будьте здесь...

Усольцев повернул кепку назад козырьком, чтобы не сыпался песок за воротник, и, черкая головою по земляной кровле просечки, прошел к работам. Где-то рядом свистала вода из брандспойта, шуршали осыпавшиеся, смываемые горячей водой пески, звякала о гальки лопата, но в густом белом пару не видно было ни брандспойта, ни забойщика. Сквозь пелену тумана едва виднелась лишь тускло-белая, словно опущенная в молоко, светящаяся лампочка. Усольцев, шаря по земле рукою, нащупал горячий шланг, по нему добрался до вентиля и перекрыл его. В просечке стало сразу тихо.