Чтение онлайн

— Марк... я...

Она не может закончить фразу. Её тело напрягается в немой кульминации, глаза закрываются, и тихий, сдавленный стон вырывается из её груди. Алиса бьётся в судорогах наслаждения под моей рукой, её разгорячённое лоно жадно сжимает мои пальцы.

Я не останавливаюсь, продолжаю ласкать её, пока последние отголоски оргазма не затихают в её теле, пока её хватка на моих запястьях не ослабевает. Только тогда я медленно извлекаю пальцы, блестящие от её терпкой, заполняющей своим ароматом весь салон машины, влаги.

Она лежит, раскинувшись в кресле, с закрытыми глазами, тяжело дыша. Её задранное платье, растрёпанные волосы, алые губы — картина полного и безоговорочного падения. И я был тем, кто это сделал. Кто сорвал с неё эти покровы — и физические, и моральные.

Алиса медленно открывает глаза. В них нет раскаяния. Только усталое, глубокое понимание. Она протягивает дрожащую руку и касается моих губ.

— Теперь ты, — шепчет она, и в её голосе звучит не просьба, а осознанное решение, пальцы Алисы спускаются к пряжке моего ремня.

Её пальцы на пряжке моего ремня, лёгкие, неуверенные, но готовые идти до конца. Я чувствую, как дрожь проходит по руке Алисы, и понимаю: это не просто физическое влечение. Для неё это шаг через все личные барьеры, барьеры которые строила её мать, её окружение, вся её прежняя жизнь. И я... я не могу позволить ей сделать этот шаг. Не здесь. Не так.

Моя рука накрывает её ладонь, мягко, но недвусмысленно останавливая движение. Она замирает, и я вижу, как в её глазах, где только что бушевала буря, появляется растерянность.

— Нет, — говорю я, и это слово обжигает мне горло, вся моя сущность протестует, каждая клетка тела кричит, требуя продолжить, взять то, что она так доверчиво предлагает.

— Но... почему? — её голос звучит растерянно. В нём слышится не только недоумение, но и зарождающаяся обида. Она чувствует себя отвергнутой. И это ранит её гораздо глубже, чем просто физический отказ.

Я отодвигаюсь, проводя рукой по лицу. Внутри кромешный ад. Желание, пульсирующее в каждой жилке, борется с чем-то новым, незнакомым, чего я не испытывал... наверное, никогда. С осознанием, что использую её. Что каждая её дрожь, каждый вздох — не просто физиологическая реакция, а проявление доверия, которое я не заслужил.

— Не сейчас, — выдыхаю я, и звучит фальшиво даже в моих ушах. — Не здесь.

Она молча смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах зарождается непонимание. Она видит отказ. Отступление. И не понимает его причин.

— Ты... передумал? — её голос тихий, уязвимый, Алиса сжимается в комочек на сиденье, и это зрелище разбивает мне сердце.

Чёрт возьми. Нет. Я не передумал. Я хочу её так, что каждый нерв застыл в напряжённом ожидании. Но...

Я снова касаюсь её лица, проводя пальцем по влажной одорожке от только что сбежавшей по щеке слезы. Это движение не имеет ничего общего с той животной страстью, что бушует у меня внутри и желает вырваться наружу. Это прикосновение нежное. Бережное. Так я не прикасался ни к кому... никогда.

— Ты заслуживаешь большего, чем заднее сиденье машины на тёмной парковке, — говорю я и понимаю, что это первая по-настоящему честная фраза, сказанная мной за весь вечер, возможно даже, за все годы.

Она замирает, изучая моё лицо с таким вниманием, будто пытается прочитать между строк мою душу. Ищет ложь. Но её нет.

— Я не понимаю тебя, Марк, — шепчет она, и в её голосе звучит уже не просто растерянность, а настоящая боль. — Ты... такой разный. То горячий, то холодный. То дразнишь, то отталкиваешь. Я не знаю, что думать. Как с тобой себя вести.

Я закрываю глаза на секунду, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в нечто внятное. Внутри хаос. План, месть, свобода, деньги — всё смешалось в кучу с её запахом, с её доверчивым взглядом, с той искренностью, что исходит от дочки Ярославцева, и которую я вдруг отчаянно не хочу разрушать.

— Я знаю, — наконец говорю я, и в голосе слышна усталость от постоянной борьбы с самим собой. — И мне жаль. Больше, чем ты можешь представить.

Наклоняюсь к ней, снова целую, она не отстраняется, принимает. Медленно, глубоко, вкладываю в этот поцелуй всю ту нежность, что неожиданно родилась во мне рядом с ней. Алиса отвечает с той же страстью, но теперь в ней меньше отчаяния, больше... доверия. Её губы мягко касаются моих, руки снова поднимаются к шее, но я мягко ловлю её запястья и опускаю их.

— Нет, — снова говорю я, и на этот раз в моём голосе твёрдость, рождённая не от отсутствия желания, а от его избытка, от понимания, что некоторые границы нельзя переступать, иначе пути назад не будет. — Я отвезу тебя домой.

Она не спорит. Просто смотрит на меня с тем выражением, от которого сжимается что-то в груди. В её глазах читается разочарование, но есть и что-то ещё, уважение, может быть. И благодарность. Благодарность за то, что я оказался сильнее наших общих желаний.

Я завожу двигатель, и привычный рокот мотора звучит насмешкой над моим внутренним состоянием. Всё ещё тяжело дышать, тело всё ещё в напряжении, но где-то глубоко внутри я чувствую... странное облегчение. Как будто, отказавшись от чего-то желанного, я приобрёл нечто большее.

Мы едем обратно в молчании. Она смотрит в окно, я на дорогу. Но пространство между нами наполнено не неловкостью, а ощущением должного и правильного решения. Она сидит, слегка отвернувшись, но я вижу отражение её лица в стекле. Она не плачет. Она просто думает. И её задумчивость для меня страшнее любых слёз, что сейчас происходит в её голове? Сейчас может произойти всё что угодно. Она может попытаться понять, если ей действительно важно, а может просто отказаться и больше никогда не возвращаться к этой теме.

Когда я останавливаюсь у её дома, она не сразу выходит. Сидит неподвижно, глядя на освещённые окна своего особняка — того самого мира, из которого она попыталась сбежать сегодня вечером.

— Спасибо, — тихо говорит она, не глядя на меня.

— За что? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.

— За то, что остановился, — она поворачивается ко мне, и в её глазах я вижу не обиду, а понимание. — За то, что увидел во мне не просто... объект желания.

Она выходит и уходит, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед, пока её силуэт не растворяется в свете парадной двери. Она не оборачивается. И в этом есть какой-то окончательный, бесповоротный жест.