Мост
Шрифт:
Отец весь подобрался:
— Да где ему профессию найти, только слоняться будет! И жениться сам не сумеет, так и останется холостяком на всю жизнь, а его позор ляжет на нас с тобой. Вот что из всего этого выйдет!
Джума в сердцах оставил пиалу с чаем.
— Отец, если так пойдет, мы только и будем с тобой ссориться. Но нельзя мне с тобой ругаться. Лучше я попробую пожить сам.
У него хватило духу не поддаться на уговоры матери, он не взял даже денег на дорогу, которые она совала ему тайком от отца.
О своей вспыльчивости он пожалел уже на станции — не хватило денег на билет. Мать-то при чем, мог бы и взять у нее на дорогу…
Впрочем, выход нашелся: ночью разгружал вагон с цементом. Из двадцати заработанных рублей половина ушла на билет, два рубля — на хлеб с колбасой, и вот он в поезде. Не все ли равно, куда ехать — лишь бы на стройку. Еще когда сдавал вступительные экзамены, он несколько раз натыкался на одно и то же объявление: всех абитуриентов, не сдавших экзамены, звали на строительство караджарского моста. И хотя Джума не провалился, но каждый раз, проходя мимо объявления, поглядывал на него.
И вот теперь, пусть с опозданием, он приехал на эту стройку. Снова и снова вспоминая разговор с родителями, Джума мысленно спрашивал отца: до каких пор человек должен ходить за ручку с папочкой? Птицы — и те держат своих птенцов под крылышком, пока они не научатся летать. А там — бог вам спутник — и отпускают их. Почему же совершеннолетний человек не имеет права решать сам, что делать и как жить?
Он знал, что отец желал ему только добра, но обидно, что добро они понимают по-разному. Нет, ему не в чем винить себя. И когда отец остынет, они обязательно помирятся…
Теперь можно бы и спать, но Джума задумался о Халиме-апа. «Чего ради я думаю о едва знакомом человеке? У нее своя судьба, а у меня своя», — пытался он успокоить себя, но ничего не выходило. Хотелось помочь этой женщине; мало того, что муж в тюрьме, так еще и с работы гонят. Она здесь обжилась, привезла дочь, которую растила без мужа, была ей отцом и матерью. Куда она поедет? Не из-за романтики же она подалась в эти края. И не увековечивать свое имя приехала. Хотела побольше заработать, поменьше истратить, накопить денег, чтобы пожить по-человечески, когда муж вернется. Ведь могла бы и в городе устроиться крановщицей. Как это говорят — «Два переезда, как один пожар»? Почему же она должна возвращаться в город? Им там и жить вроде бы негде…
А вдруг она сама во всем виновата? Может, она нелюдимая, эгоистка? Или, как говорит сиплый Берды, легкомысленная? Может, сама испортила себе жизнь?
И тут он вспомнил, как она стучала кулаком по кабине Шаммы, как переругивалась с шофером. Вспомнил весь их разговор. Тогда он не обратил внимания на ее слова — мол, едет из города, отправляла мужу шапку… Теперь, вспомнив все это, он почувствовал уважение к Халиме-апа. Ну и пусть легкомысленная, пусть болтушка, зато как верна мужу в несчастье. И главное, как добросердечна. Это разом перечеркивало все ее недостатки. Разве не могла она, не ругаясь с шофером, проехать в пустыне мимо Джумы? Запросто могла, как могла и не заботиться о нем поздно ночью в Караджаре. Но почему, почему он всю ночь думает об этой женщине?
Чем больше Джума думал о Халиме, тем больше забывал о своих горестях.
«Украшение года — весна, украшение дня — восход» — Джума слышал это много раз и много раз встречал рассвет в ауле. Но аул есть аул. Там за временем следят не по часам, а по солнцу, по восходу и заходу. Хочешь — не хочешь, а вставай спозаранку: накормить скотину, отправить корову в стадо, сходить за водой, за дровами, в общем, дел хватало, и все они были привычными. А собрался в путь — тоже езжай с утра. И работать начинали едва светало. В городе все по-другому. Здесь главное божество — часы, а не солнце. Когда не спишь, то и дело смотришь на часы, а когда спишь, только и ждешь, чтоб прозвенел будильник. По часам спать ложишься и по часам встаешь…
Два месяца прожил Джума в городе и ни разу не видел там рассвета. Поэтому утром, едва забрезжило, он оделся и вышел из дома. Воздух, вчера раскаленный, сейчас был прохладным, бодрил. Все казалось свежим и прекрасным. Но Джуме было не до природы: он искал прораба.
Поселок Караджар — это десять-пятнадцать вагончиков. На крыше одного из них черный бак с надписью «душ», на другом написано «буфет» и «столовая». Остальные вагончики — жилые.
Обеда в «столовой» не готовили, потому что народу в Караджаре осталось совсем мало, и все же Джуме, когда он проходил мимо, почудилось, что из вагончика пахнет вкусной едой. Позабыв обо всем, он облизнулся: у парня со вчерашнего дня во рту не было ни крошки. И опять он вспомнил мать: «Не хочешь молока, так хоть сливок попей. Целый день сыт будешь», — говорила она. И он словно бы увидел, как мать протягивает ему яркую чашку, и понял, до чего голоден…
В поисках прораба он останавливался у каждого домика. И наконец в глубине одного из вагончиков увидел курящего человека в майке и берете, в кирзовых сапогах. Тот с утра пораньше сидел с сигаретой в зубах и, казалось, ничего не замечал. Однако его как будто удивил парень, который подошел и поздоровался. Ответил он кратко, но глаз не отвел, как бы спрашивая: «Ну, какими судьбами попал в эти края?»
— Не подскажете, где найти дом Давида Моисеевича, яшули? — спросил Джума. Яшули улыбнулся:
— Ты на верном пути, говори, я слушаю.
— Значит, это вы прораб?
— Вчера еще был прорабом, если с утра не сняли.
От этой немудреной шутки Джума растерялся. Мозги перепутались, и он словно воды в рот набрал. А прораб сидел и вопросительно смотрел на него.
В таких случаях сельские яшули начинают расспрашивать, всю твою родословную раскопают. И зачем пришел, тоже спросят. А так вот смотреть друг на друга трудно. Ну, допустим, прораб туркменских обычаев не знает. Что же, Джуме так и стоять? Раз тебя не спросили, скажи сам: «Яшули, я к вам на работу приехал». И все пойдет как по маслу. Он интересуется твоей биографией. А какая у молодого парня, который только-только жить начинает, биография? Родился, учился. Он придвинет лист бумаги: «Пиши заявление». Ты напишешь. Он вытащит из нагрудного кармана ручку и начнет внимательно проверять, будто это выпускное сочинение за десятый класс. И в каких-то двух трех предложениях найдет уйму ошибок. Скажет: «Эх, драть надо было вашего учителя! Даже заявление как следует писать не научил, бедные дети!»
Но все это происходило только в мыслях Джумы, а на деле они с прорабом все еще смотрели друг на друга. Надолго затянулось их молчание, ох, надолго. А может быть, только казалось так, потому что тревожно было у Джумы на душе. И не выдержав, он выпалил то, о чем собирался заговорить напоследок:
— Товарищ Церетели, хоть вы… и прораб, но не имеете права выгонять Халиму-апу… Она очень хорошая… — проговорил Джума, запинаясь. И увидел, как спокойно сидевший человек вдруг нахмурился, волосы у него встали торчком, как иглы у ежа, усы встопорщились. Губы задрожали, но не от злости, а от смеха.