Чтение онлайн

После этого Уайтмен стал стрелять безостановочно. Любой человек, попавший в окуляр прицела, становился для него мишенью. С профессиональной точностью он поражал своих жертв в голову или в грудь. Испуганные люди метались по улицам в поисках укрытия, не понимая, что происходит. А Уайтмен продолжал хладнокровно нажимать на курок, останавливаясь только затем, чтобы вставить новую обойму.

Всего он убил пятнадцать человек и ранил тридцать три. Одной из его жертв стал младенец в чреве матери — пуля, пробив живот, попала в ребенка, а женщина осталась жива.

— Какой ужас! — воскликнула Алиса и с любопытством спросила: — И чем же завершилась эта бойня?

— Когда было обнаружено место расположения убийцы, полицейские под прикрытием дымовой завесы подобрались к университету и бросились на штурм. На двадцать седьмом этаже они обнаружили обезумевшего отца семейства, рыдающего над телами жены, свояченицы и сыновей.

Полицейские выбили забаррикадированную дверь и подвергли смотровую площадку мощному обстрелу. Снайпер был убит…

— Вы хороший рассказчик, господин министр, — вновь нарушила наступившую тишину Алиса. — Однако ваше сравнение свихнувшегося убийцы и агента спецслужбы кажется мне не совсем корректным…

— Значит, по-вашему, он лев? Ну что же, если он лев, то съест всех вас и закусит мною. Съест и не подавится — только косточки захрустят!

— Нет, господин министр, — поторопился возразить Мартен. — Мы его остановим.

— Мы? — с иронией переспросил министр. — Кто же сможет остановить этого супермена?

— Я! — внезапно поднявшись с места, произнес человек, до сих пор безмолвно сидевший в глубине комнаты. — Я — комиссар Розен из бригады противодействия. Даю слово чести!

Министр Сен-Ламбер посмотрел на Розена долгим испытующим взглядом и одобрительно кивнул.

Жанна Доман была невысокой брюнеткой с легкой склонностью к полноте, проявившейся с возрастом. У нее была по-девичьи нежная кожа, свежий румянец, пухлые чувственные губы и темные, по-восточному раскосые глаза.

Однако от двухлетней тревоги, волнений и бессонных ночей под этими прекрасными глазами залегли сероватые тени, которые придавали ее лицу выражение беспомощности, горечи и обиды на весь мир.

Жанна сидела в гостиной на полукруглой софе, сжавшись в комок.

От долгого ожидания она впала в какое-то оцепенение. После звонка Жосса прошло уже более шести часов, но сам он все не появлялся. Обычно Жанна успокаивала себя поэзией, но сейчас ей было не до чтения, и томик «Поэзии XIX–XX веков» был нервно отброшен в сторону. Телефон молчал. Вдруг она услышала в прихожей легкий шорох, скрип двери и бросилась туда.

— Жосс?! Это ты, Жосс?! — позвала она вполголоса.

Она увидела у двери незнакомого темнолицего оборванца в рваном плаще, заросшего щетиной. Жанна в ужасе закричала, отпрянула, но бродяга рассмеялся и, сбросив шляпу и плащ, оказался Жоссом. Немного похудевшим, с посеребренными сединой висками, но, в общем, мало изменившимся. Он шагнул к ней. Жанна почувствовала его родной запах, тепло рук, укололась о небритые щеки и не смогла удержаться, чтобы не заплакать.

— Тише, тише, Жени, дорогая, не надо плакать, — шептал Жосслен и нежно гладил ее по плечу.

— Два года, Жосс, два года! Я думала, что сойду с ума от ожидания… — голос Жанны прерывался от слез.

— Все так странно получилось, Жени! Видишь, какой мне пришлось устроить маскарад, чтобы прийти к тебе. Два года я мечтал снова вернуться домой и делаю это, как вор.

Когда первые поцелуи, объятья и страстные вздохи были позади, супруги лежали в спальне, на широкой постели. Ночная лампа сияла мягким, чуть розоватым светом, мягкие волосы Жанны касались плеча Жосслена. Рассеянно он взял с прикроватной тумбочки старую шкатулку, — в которой были запонки, часы, галстучные булавки, фамильные перстни и, — открыв ее, вдруг наткнулся на свой именной медальон агента спецслужбы.

«Доман Жосслен. Служба безопасности Франции…»

«Может пригодится!» — подумал Доман.

— Жосс! Ты слушаешь меня? — Жанна приподнялась с подушки и заглянула ему в глаза.

— Конечно, Жени, я очень внимательно слушаю тебя… — поспешно ответил Жосслен.

— Тогда скажи мне, — повторила она свой вопрос, — в службе безопасности знают о твоем возвращении?

— Забудь о моей работе, Жени. Прошло два года с тех пор, когда я видел своих сотрудников в последний раз.

— Я не забыла этого, Жосс, и думаю, что она тоже не забыла, — медленно сказала Жанна.

— Кто «она»? — нарочито равнодушно спросил Доман.

— Ты знаешь, о ком я говорю…

Доман промолчал.

— Через четверть часа после твоего звонка они заявились ко мне. Говорили о какой-то телеграмме… Почему ты не пришел ко мне перед тем, как ее послать? Они перерыли всю квартиру, угрожали мне… Зачем тебе это нужно, Жосс? Ты вернулся, чтобы увидеть меня или для того, чтобы поиграть с ними? Твой приход — это визит нежности или визит-провокация?

Жанна замолкла, ожидая ответа, но Жосслен тоже молчал.

— Они сказали мне, что ты хочешь убить президента Нджалу. Ты что, сошел с ума? Я не могу второй раз потерять тебя, Жосс. Я слишком сильно люблю тебя…

Жосслен ласково коснулся завитков ее темных полос. Она прижалась щекой к его плечу, и Доман почувствовал, что она плачет.

— А я слишком сильно ненавижу их, Жени. Я просто игрок Жосслен Доман, который решил сейчас сыграть свою игру. Два года в африканских каменоломнях многому научили меня. И то, что я задумал, является для меня делом чести. Когда-то я был напичкан дурацкими идеями о том, что умирать надо не на коленях, а стоя… — Он помолчал. — Говорят, раньше у меня были голубые глаза. И хотя они поблекли, Жени, я им еще покажу… Меня предали люди, среди которых были и мои друзья. Я не могу простить им этого.

Тем временем рассвело. Птицы, проснувшись, пробовали за окном свои голоса. Первые лучи весеннего солнца заиграли в зеркалах, рассыпались по потолку солнечными зайчиками.

Жанна причесывалась в ванной, в открытую дверь переговариваясь с Жоссленом.

— Валеруа приезжал ко мне сначала каждое воскресенье, потом — раз в три недели. Однажды он сказал: «Я подаю в отставку!». Это случилось после того, как в газетах появились сообщения о твоем процессе в Антананариву Говорят, что его отставку приняли, но он по каким-то причинам остался. По-моему, всерьез он и не собирался уходить… Ты слушаешь меня, Жосс?