Антиглянец
Шрифт:
В Москве всегда так. Перелистываешь «имена» в телефоне в поисках номера, который экстренно необходим сейчас, и игнорируешь те, которые давно следует набрать. Стыдливо и поспешно пробегаешь цифры, за которыми – дорогие, родные, друзья. Не хватает мощного импульса, чтобы активизировать желание поговорить. А потом, когда подстегнет тебя что-то срочное, наконец набираешь. Получается, что звонишь друзьям только по делу. Друзья обижаются, думая, что это ты такая корыстная. А это не ты корыстная, это город такой, жадно поглощающий энергию. Хватает только на самое необходимое, без чего прожить нельзя сейчас. Мишке наверняка тоже что-то надо, иначе он бы не перезвонил. Я не обижалась, я просто знала про него то же, что и про себя.
– Сегодня не смогу встретиться.
– Да, а чего делаешь? Тоже на работе? Хочешь, я к тебе подъеду? – Мишке точно что-то понадобилось.
– Нет, не на работе. Я газету читаю, – я перевернула страницу, чтобы уточнить название, – «Светские скандалы», знаешь такую?
– А то! Наш отрядный боевой листок. Пионэр-правда. Про Диму Билана и куклу вуду уже прочитала?
– В смысле? – Реакция Полозова была удивительна. Михаил Юрьевич читает бульварную прессу? Да, давно я ему не звонила, пропустила огромную внутреннюю работу, проделанную редактором деловой газеты в сторону читателя бульварной шелухи.
– В прямом. Я ее теперь на ночь читаю в качестве супружеского долга.
– То есть… Не понимаю, Миш…
– Ты что, Борисова, не в курсе до сих пор? Это же Ирки моей газета. Нарыла инвесторов, теперь она издатель. Бабки рубит на Диме Билане. Я тебе давно хотел позвонить, про Канторовича заметку заказать – у тебя же контакты с ним. Ты же была там, во Франции? Слухи ходят, что ты свидетель номер один. Во Франции была, спрашиваю?
Я впитывала информацию, как сухая мочалка, оставленная хозяином на две отпускных недели, впитывает воду. Иркина газета? Иркина?!
Ведерникова тревожно прислушивалась – по моему лицу, наверное, читалось, что я получила новость часа. Графиня изменившимся лицом бежала пруду.
– Нет… Да… Я во Франции по другому поводу была…
– Да ну? А я слышал, что ты там вместе с Канторовичем Волкова спасала. Почему только Прохорова не спасла? Давай встретимся, поболтаем, расскажешь мне про приключения Электроника…
Осторожнее, никаких резких движений. Мишка в курсе. Меня подмывало спросить, кто написал заметку в Иркину газету, но по телефону он точно не скажет. И при Насте спрашивать не стоило.
– Миш, я тебе вообще по поводу Лондонского форума звонила. Хотела посоветоваться.
– Посоветуйся. Говно вопрос. А ты тоже собираешься? Я тебе говорил, Борисова: олигархи – это твой профиль, а ты все – в гламур, в гламур хочу!
– Давай завтра в районе восьми встретимся.
– Все, забились. – В трубке громко щелкнуло. Это Полозов чмокнул меня в ухо.
– Кто это был? – спросила Ведерникова.
– Так, один приятель.
– Он журналист? – несмотря на депрессию, Настя соображала быстро.
– Нет, просто тоже газету читал, – ответила я уклончиво.
– Ужас, вся Москва прочла. Я с папой говорила – он в истерике, наорал на меня. Ему звонят все, спрашивают. Я не знаю, что делать.
А я тем более.
– Давай-ка мы Александру Борисовичу наберем, – мне стало тяжело тащить одной эту ношу.
– Да я ему целый день звоню! Сбрасывает. Я боюсь, вдруг с Аркадием что-нибудь случилось?
Канторович к телефону не подошел.
– Ничего с Аркадием не случилось. Мы бы уже узнали. Не надо о плохом, – сказала я.
Поскольку установить врага не представлялось возможным и попросить помощи друга тоже, мы выработали собственный план.
Настя должна максимально долго оставаться здесь. Домой ехать опасно – есть риск получить фотографию на выходе из клиники. Завтра Настя будет звонить продюсеру и обещать, что через неделю она выйдет в эфир.
– А что Ольховский говорит?
– Говорит, что через три дня снимет повязку.
– Я пойду, поищу его. Может, он еще здесь. А ты ложись. И выброси эти газеты.
Я сгребла гадкие страницы, цинковую пачкотню, смяла и засунула в мусорную корзину.
Ольховского я отыскала в кабинете.
– А, красавица, заходи! Читал, читал откровения мясника. Распишешься на журнальчике?
После того как Ольховский прочел и утвердил интервью, мы с ним почти подружились…
– Сгрызешь чего-нибудь?
– Давайте.
Он подвинул мне блюдо с бутербродами.
– Сейчас чайку заварю. С лимоном? – Я кивнула. – Ну что там наша дива? Истерит, ага? Сегодня целый день рыдала, я тебе звонить хотел, чтобы ты забирала ее, к черту, домой. Чего там про нее написали-то? Разоблачили еще одну любовницу олигарха?
– Андрей Андреич, какой вы циничный! У девушки беда…
– Беда у нее, а как ты хотела? И у меня беда. Ты же за расследованием ко мне пришла, ага? Колобки идут по следу?
Я давно заметила, что Ольховский знает женщин, как свои пять пальцев. Вернее, десять. Потому что пальцами их изучает, могучими пятернями гениального хирурга. У Ольховского дьявольский опыт. Он, как Воланд, мог бы сказать о себе – я видел не просто голых женщин, я видел женщин со снятой кожей.
– Слушай, лапочка, – начал он, запуская лимонную дольку в мой чай, – я сегодня своим допрос устроил, кто звезданул прессе про диву… Они божатся, что никто. И я им верю – потому что тут куши посерьезнее были. Не ваш гламур дешевый, а политика… Разные случались истории. У меня же, как в ФСО, подписка: звезданешь на сторону – все, волчий билет. Никуда потом человек не пристроится. Только в районную больничку города Звездожопинска. Мои не могли. Сто процентов не они…
– Я про ваших и не думаю, если честно. Просто пока не понимаю, кто мог.
– А ты у нее спроси. Она телефон все время мусолит. С кем там она лясы вытачивает? Небось звезданула сама подружкам своим, ага?
– Могла, вообще-то. Она слабая, эмоциональная очень. Я даже не знаю, что мне с ней делать?
– А она тебе что, сестра? Пусть о ней папа с мамой думают и зайчики ее, олигарчики, кто там еще башляет за нее…
– Андрей Андреич, вы циничный.
– Ты это уже говорила, лапочка. Я доктор, но душу к жопе не пришиваю, если вылетает не туда.