Антиглянец
Шрифт:
На «Белорусскую» я сумела пробиться только к половине шестого. Улица Правды была одной из тех проклятых московских улиц, где от водителя требуется не столько мастерство, сколько бесстрашие, граничащее с безумием. Только очень наглый человек может парковаться, заперев два потока и маневрируя под прицельным огнем отборного крупнокалиберного мата, вылетавшего из окон соседних автомобилей.
– Идите на х…й! – сказала я и нажала на кнопку сигнализации. Машинка испуганно пискнула и затихла. Моя «Нексия» с ее врожденной интеллигентностью тоже боялась больших хамских джипов.
В Фонде Кончаловского меня быстро успокоили. Чай, переговорная комната с деревянными стульями азиатского дизайна, фотография человека, лежащего на пляже под палящим каникулярным солнцем. Лица не видно – закрыто шляпой, видны только босые загорелые пятки, торчащие из белых рио-де-жанейровских штанов. Терапевтический эффект территории, где хозяйствует субъект культуры. Кончаловского не было.
Я волновалась. Интересно, что там получилось? Тогда, во время съемки, я заглянула через кончаловское плечо в монитор и увидела там кусочек себя. Увиденное не порадовало. Это, разумеется, была я, но совсем не та я. На экране к моему «я» приросло несколько лишних кг, которые не показывало зеркало. Больше ничего не успела увидеть – Андрей Сергеевич отогнал меня от монитора.
Теперь я обдумывала неприятную мысль, на которую не хватало времени последние несколько месяцев. Кончаловский снимает сатиру на глянец. Спрашивается, зачем Gloss вообще согласился участвовать в фильме, месседж которого является убийственным для редакции? Спрашивается, зачем я согласилась на роль унтер-офицерской вдовы, которая собственноручно сечет себя злыми розгами сатиры? Полозова говорила – наплевать. Притягивала в качестве аргумента Энди Уорхола с его пятнадцатью минутами славы – этот символ веры современных медиасапиенсов. Журналу нужен пиар, любой ценой, поэтому Полозова, Волкова и Затуловская отдали любимый бренд на растерзание искусству кино. Рисковали многим, чтобы выиграть все и сразу.
– Посмотри, как делаются карьеры. Сначала ты жрешь говно в качестве клоуна на Красной площади, потом комментируешь что-нибудь в программе Малахова, а через пять лет тебя ведут под белы рученьки в Спасские ворота, на прием к президенту – как представителя творческой интеллигенции. А слишком разборчивые воспитанные дуры нервно курят у телевизора. Ты же так не хочешь? – воспитывала меня Полозова.
Я так не хотела. Я хотела на прием к президенту, но без говна на Красной площади.
Ладно, в конце концов, я просто хотела сыграть в кино. Кто бы смог отказаться? Даже из тех, кто служит в глянце?
Принесли кассету. Play! Сейчас я все про себя узнаю…
Не богиня. Вот что считала я с экрана. По сравнению со мной и Высоцкая, и Ира Розанова выглядели изящными дюймовочками, а я проходила мимо, громыхая слоновьей поступью. Боже, подлый, подлый Кончаловский – мой крупный план на словах «Им давно место в «Работнице»!» Чего я, дура, согласилась сниматься?! Островская была права.
На съемочной площадке я чувствовала себя счастливой – я в кино! И хотелось дальше, больше.
Ира Розанова сказала:
– А почему бы и нет. У тебя получатся характерные роли, старух попробуй сыграть.
– Как старух? Каких старух?! Я, может, ощущаю себя героиней.
– Зря ты так про старух. У меня, например, есть одна бомжиха, любимая моя роль.
Мы тогда посмеялись. А теперь понятно, что она имела в виду.
На пленке мои индивидуальные черты проявились как некрасота в сравнении с правильной топонимикой лиц актрис. Я никогда бы не сказала, что считаю себя красивой, но и согласиться с тем, что увидел во мне Кончаловский, было решительно невозможно!
Но даже не в актрисах здесь дело. Я увидела сцену показа, ту самую, где я ассистировала Насте, вынося ее сумку из-под прицела телекамер. Настя у Кончаловского получилась красивая. Камера любовалась ею. Я тоже попала в кадр. И контраст между мной и Настей был разительным.
Я как будто увидела себя чужими глазами. Его глазами. Если бы я выбирала – у них, у мужиков, всегда есть такая возможность, – так вот, на его месте я бы точно выбрала ее.
Представление о себе всегда субъективно: когда смотришь в зеркало, вкладываешь в свой внешний облик внутреннее содержание, и получается прекрасная картинка. Теперь я рассматривала свое изображение отстраненно, как будто ничего не знала про себя, как будто видела впервые. Так смотрит на меня человек, который не я. Другой. Он.
Открытие было ужасным, отрезвляющим. Вот почему она в телевизоре, а меня дорисовывают в фотошопе. Настин папа-режиссер знал, как нужно делать детей. С правильными коммерческими чертами лица. В кино или на телевидении, это в любом случае купят. А мой папа не подумал, кому он будет продавать такой товар…
В общем, в кино меня больше не снимут. На моих условиях. А на их – в качестве бомжихи – я точно не хочу.
Кинокамера меня не любит. Фотокамера тоже. Телекамера – не знаю, пока не проверяла. Я набрала Мишкин телефон. Проверим, любит ли меня Полозов или он тоже в сговоре с предательской техникой.
Кто-то обнаружил встречное желание пообщаться. Настя. Безупречная Настя, которую любит шоу-бизнес. Техника на службе золотой молодежи.
– Алена, Алена, ты меня слышишь?!
Я насторожилась. В ее голосе были слышны высокие ноты начинающейся истерики.
– Да-да! Рассказывай, как дела?
– Алена, это кошмар! Просто кошмар! Они написали все… – она уже захлебывалась слезами, – про меня написали, что я была тогда в машине…
Черт! Я успела среагировать. От грязной задницы грузовика меня отделяло несколько сантиметров.
– Сейчас, Настя, подожди!
Внутри бушевала адреналиновая буря, но я не поддавалась, рвалась к обочине, нагло тараня плотные ряды машин. Уф, встала!
– Алло, Настя, говори!
Она плакала.
– Настя, успокойся! Подыши и спокойно скажи мне, что случилось.
Когда-то это должно было произойти, почему не сейчас?
Мое ухо заливал поток слез и соплей, из которого было понятно немногое. Я услышала только: Ведерникова была в машине, Ведерникову выгонят с телевидения, Ведерникова пострадала и находится в тайной швейцарской клинике. Главный вопрос оставался неясным.