Чтение онлайн

Хариусы и таймени

дно плавниками мерят.

Церковь слушает утро –

выдох его туманный,

весь голубой как будто,

слаще небесной манны.

И держит просвирку в руке

на овсяном ветерке.

3.

Поди, заряди её пулей

религиозной войны!

Церковь гудит, как улей,

в неё цветы влюблены.

Лютики и ромашки

слушают аллилуйя

летящей в поле букашки

и щедрого поцелуя.

Церковь живёт свободой,

ей отдают голоса

пашни и огороды,

и в небесах – гроза.

Уймонской долиной еду,

вдыхая ночную свежесть.

Имею буханку хлеба,

да нечем её порезать!

Я нож позабыл в Харбине,

в старинных книгах военных,

в отказе моей любимой

алтайскою стать царевной.

Такого Алтай не помнит,

считай, со времён Ойротов:

месяц в военной форме

шепчет любимой что-то.

Она вздыхает – Венера,

светило предков далёких!

Щекочет бедные нервы

буханка хлеба в котомке.

– Где нож раздобыть мне острый, –

спросил я месяц двурогий, –

чтоб запах почуять росный

любви и дальней дороги?

Чтоб охала селезёнка

от вкуса ломтя и соли

и ветер сушил пелёнки

тумана в пшеничном поле?

Месяц мне не ответил,

лишь завернулся в тучу,

сел на попутный ветер,

воином став могучим.

Месяц надежды полон:

зная, что хлеб – растенье,

выращенное с поклоном,

что-то своё затеял.

Месяц буханку хлеба

видит и голод чует.

Брызжет слюной по небу,

Чуйскому тракту и Чуе.

Месяц в дела земные

хочет войти железом…

Тени плодя живые,

бродит туман по лесу.

Звонко стучат копыта

по золотым каменьям,

в море ночного света

плавает вдохновенье.

На перекрёстке неба

синим блеснув железом,

месяц буханку хлеба

ломтиками порезал.

Русский писатель Иван Алексеевич Бунин оставил людям пророчество. Проза, развиваясь в веках, станет всё больше походить на поэзию. Не в смысле внешних примет, связанных с ритмом и размером, а в смысле цветения языка. Конечно, применительно к Бунину это пророчество сбылось уже при его жизни.

Принято считать, что проза являет горизонтальную планку развития человека, а поэзия – вертикальную. От скрещивания этих понятий получается символ жизни – крест. И Бунин присягнул этому кресту.

Существует немало названий, характеризующих поэтичность прозаического языка. Орнаментальная проза, ассоциативная, лирическая миниатюра, эссе и многие другие. И среди этих названий не слишком примелькавшееся – эпифания.

Слово это пришло из библейского словаря. Ввёл его в литературу Джеймс Джойс, учившийся на священника. Эпифания означает состояние высокой пробуждённости, при котором человек видит в обычном – необычное. Восходит она к благодати, озарению, Дзэн. Эпифания – противоположность эпитафии, если сказать о ней с улыбкой.

Возможности эпифании как жанра в полной мере раскрыл латышский поэт Имант Зиедонис, написав книгу поэтической прозы и дав ей имя «Эпифании».

Соединить прозу и поэзию – задача не из лёгких. Проза должна притягиваться к поэзии как магнит, составлять с ней единство существования. Японский хайбун заканчивается хайкой. Неритмизованная речь, набухая чем-то высшим, становится стихами. Так почка превращается в лист, утверждая зелёное в апрельской лазури.

Хайбун заканчивается хайкой с размером 5-7-5, эпифания – небольшим рифмованным стихотворением. Иначе нельзя: цифровое мышление с трудом прививается русскому менталитету! Сказываются размеры Сибири, снега и снегири. А, может быть, и Пушкин с его ямбами, вот уже 200 лет бомбардирующими наше ДНК, оглушая его балами и вальсами!

Вот, пожалуй, и всё, что я хотел бы сказать Читателю.

Говоря об Алтае, о красоте этих древних языческих мест, нельзя не упомянуть и радугу.

Радуги на Алтае бывают почти каждый день. И не только обычные, похожие на гусли, на которых Небожители играют по утрам свои мелодии, но и двойные и даже тройные.

Существует поверье, близкое сердцу каждого человека. Если встать на то место, где радуга касается земли, можно обрести счастье. Моё детство прошло вдали от Алтая, в местах, где радуги случаются редко, и я не слышал об этом. А то бы непременно отправился такое место искать!