Чтение онлайн

– И употреблю еще, пока могу говорить! – воскликнул человек. – Тебя создавали не для того, что ты творишь! Человек – не машина! Он построил тебя, и…

Он схватился за горло – его вокодер отключился. Человек закрыл полуметаллическое лицо когтями и упал на колени.

– Во-первых, – проговорил АНУ, – человек не строил меня. Я существовал всегда. Неэффективные люди не могли бы достичь такого совершенства конструкции. Я оказал милосердие вашему виду, включив его в свой конвейер. Я продлил вашу жизнь. Я улучшил ваш дизайн. Протестовали очень немногие, подобные тебе образцы производственного брака. Тем не менее я сохранил от них все, что смог. – Вновь застрекотали барабаны, потом АНУ продолжил: – Я намерен задать тебе еще один вопрос. Я включу твой вокодер, если ты не станешь использовать запрещенных слов. Вырази согласие вставанием.

Человек поднялся на ноги. Руки его опустились, он мрачно глянул на сияющую панель.

– Ты не мог написать все эти стихотворения, – раздался мерный глас. – Скажи, зачем и как ты делал то, что делал?

– Зачем? – повторил человек, вспоминая. – Как?

Это случилось столетия назад, в разрушенном ныне Византийском зале, где человек слышал последнюю музыку Земли. В этом панельном бетонном здании размещалась Птица.

Птицей назывался последний музыкальный инструмент, построенный АНУ. Тысячи золотых глаз таились в роскошных изгибах ее хвоста, и червоное тело сотрясалось в скорби златогласых пророчеств. Когда АНУ строил ее, сопротивление было сильнее, и слова «отдых» и «искусство» еще не потеряли смысла.

Человек был на последнем концерте Птицы и участвовал в последовавшем мятеже, который обошелся ему в добрую часть левой лобной доли. Двумя днями позже Птицу разобрали. Медик сказал ему как-то, что одно из ярких перьев вставлено ему в запястье, а другое – в позвоночник, и человека порой радовало, что он носит в себе часть Птицы.

А потом, ночью, на поясной станции, ему явился целый человек.

Полностью людей редко можно было встретить. Иных и вовсе было не отличить от автоматических слуг АНУ.

Почти у каждого из живущих имелись сменные, конвейерные части, и чем старше становился человек, тем меньше людского в нем оставалось.

Но незнакомец был цел и очень стар. В глазах его были выносные хрусталики, очень толстые, на плечах – нефункциональный кусок темной ткани, а на шее – широкая черная лента. Он носил что-то вроде рваной рубашки, коротковатые штаны, черную, мятую головокрышку и опирался на незаконный протез – трость с золотым набалдашником. Седые волосы окаймляли хребты скул, и полыхали запавшие глаза.

– Кто ты? – спросил человек.

– Часть природы, – ответил пришелец. – Когда-то я был Уильямом Батлером Йетсом, а потом – золотой птицей, вынужденной петь в жалкой пародии на предсказанную мной Византию.

– Я не понимаю.

– Ныне я поднимаюсь ввысь, но часть меня живет – в твоем запястье, в твоем хребте. Ты вспомнишь мою песню, когда песни запретят. Ты будешь говорить, когда вокруг будет сталь, и ты, или часть тебя, воскресишь золотой век Земли.

И призрак исчез.

Но все чаще стали являться перед человеком печальные глаза, и во сне он слышал дрожащий голос. Он начал вспоминать то, о чем не знал – как стихи, которые царапал на стенах.

– Я должен писать их, – сказал он. – Я не знаю почему. Они приходят мне в голову, и я хочу поделиться ими, показать остальным. Я не Уильям Батлер Йетс, но я подписываю его именем созданные им стихи. Остальные нет.

– Ты написал строки, – заметил АНУ, – которые можно воспринять либо как критику, либо как похвалу биомеханическому процессу. – И бесстрастный голос процитировал:

– Поясни значение, – потребовала машина. – От твоего ответа зависит многое.

– Я и сам не знаю, – ответил человек. – Просто в голову пришло. Я не знаю даже, кто их пишет…

– Тогда приговор окончателен, – произнесло Автоматическое Наблюдательное Устройство. – Ты будешь подвергнут действию газа, разрушающего нервную систему. Остальные части твоего тела подвергнутся вторичному использованию. У тебя есть последнее слово?

– Да, – ответил человек, цепляясь за воздух когтистыми пальцами. – Ты говоришь, что я лишен души. Ты говоришь, что, разобранный, я принесу больше пользы. Но я утверждаю, что наделен душой и она живет во мне, в моей плоти и в моем металле! Разбери меня на части, и рано или поздно эти части окажутся в тебе. И в тот день ты остановишься, машина! Луне растущей я молюсь, чтоб этот день настал скорее! Луной растущей я клянусь, молю я ночь, чтоб… – Голос его оборвался.

– Презрен, – донеслось из динамика. – Ты – бесполезная единица.

Панель померкла. Роботы-охранники вкатились в цветной круг, где стоял человек. Они протащили его по коридору, втолкнули в комнату, где смерть сочилась из стен. Голосовой механизм его включился вновь, но говорить было не с кем.

– У меня будет имя! – крикнул он охранникам, когда те швырнули его в комнату. Но они не услышали.

Дверь захлопнулась. Человек ткнул острыми когтями в мягкую плоть бедра. Задыхаясь, он нацарапал кровью на своей последней стене:

Роджер ЖЕЛЯЗНЫ

ПЕСНЬ ГОЛУБОГО БАБУИНА

В. Гольдич, И. Оганесова, перевод

Оставалось только три вещи, которых он мог ждать с нетерпением. Возможно, четыре. Уверенности насчет четвертой не было, он должен сначала её найти – или она его.

Он стоял у мраморной скамьи в саду, заросшем цветами. Солнца не было видно, но рассеянный свет – утренний или вечерний – словно легкое покрывало окутывал окрестности. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев, играл листьями.