Чтение онлайн

Он оставил нас в психоделическом притоне, среди тепла, деревьев, фонтанов, поющих птиц – всех тех мелочей, которые делают жизнь приятной и банальной: нежная пища, ласковый ветер, добротные дома с водопроводом. Затем, продолжая смеяться, он вернулся на поле боя. Позднее моя компаньонка проснулась – белокурая, гибкая, очаровательная, – и её глаза вспыхнули, когда она встретилась со мной взглядом.

– Так, – выпалила она, – вы вызволили меня из этой ужасной мужской бойни, чтобы я могла служить вашим необузданным и извращенным страстям! И это после того, что вы уже со мной сделали!

Я шагнула к ней, чтобы успокоить, но женщина встала в позу каратэ.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросила я. С вами никто ничего не делал.

– Сделать невинную девушку беременной – это, по-вашему, не сделать ничего? – возмутилась блондинка. – Повесить мне на шею все заботы с абортом, а самим пойти развлекаться с этими многоглазыми чудовищами? Нет уж, увольте, я больше не хочу иметь дела с этими противными мужчинами!

– Успокойтесь, сестра, – сказала я, вновь расстегивая блузку. – Я была столь же привлекательна для мужчин и не раз попадала в затруднительное положение, как и вы, так что отныне хочу вести жизнь простои…

– Хвала Сафо! – с облегчением воскликнула блондинка.

И мы стали парой и живем счастливо до сих пор. Зима ослабела, и Сумерки Богов прошли. Мир стал обновленным, полным любви, мудрости и счастья. Вот и вся история, малышка. А теперь иди, поиграй со своими сестрами.

– Но они вовсе не играют приятно! Они делают вещи, которые вы обе не велели мне делать.

– Как, ты до сих пор не научилась это делать? – спросила другая мама.

– Сияющая особа с золотым жезлом показала, как делать такие вещи. Она также сказала, что боги идут своими, таинственными и не страшными путями.

– Это может быть началом философии, – заметила первая мама.

– Можно сказать и так, – согласилась вторая.

Сверкающий машинный ад, где эбеновые стены говорят в завтра. Торопливо пощелкивали челюсти, с треском статических разрядов перемалывая ушедшие дни.

Машина переваривала прошлое, жадно глотала, бормоча будущему: «Ты мое ты мое ты мое», – и собеседник отражался в ее полированных боках.

Человек, представший перед Автоматическим Наблюдательным Устройством, потер серо-стальную челюсть двумя естественными пальцами. Механические ноги пружинили, когда он прохаживался в ожидании. Когда он вступал в цветной круг, роботы-охранники настороженно поворачивались к нему.

Наконец панель засветилась. Щелканье перешло в гул, из зарешеченных отверстий хлынули звуки:

– Уильям Батлер Йетс [1] , ты обвиняешься в писании на стенах уборной. Признаешь ли себя виновным?

– Нет, – ответил человек, не останавливаясь. – Меня зовут не Уильям Батлер Йетс.

– Я отметил это. Более того, ты обвиняешься в незаконном обладании именем, употреблении запрещенных семантических единиц и владении инструментами для письма. Признаешь ли ты себя виновным по этим пунктам?

– Я не Уильям Батлер Йетс, – повторил он. – Я уже не знаю, какие слова Резлаб удалил из языка на сей раз. И что значит «инструменты для письма»?

Он замер, как ворон на проводе. Роботы тоже застыли.

– Схваченный в уборной сектора девять, ты имел при себе четыре спички и зажигалку, которой опаливал их концы. В момент ареста ты писал на стенах указанной уборной поэму «Отплывая в Византию». Ты отрицаешь это?

– Нет, – ответил человек.

– В таком случае приговор – «виновен». Имеется предположение, что ты частично виновен в подобных инцидентах, происходивших на протяжении многих лет. Ты отрицаешь это предположение?

– С какой стати? – Человек пожал плечами. – Я писал их все.

– В таком случае ты виновен в тяжком преступлении. Каждое стихотворение ты подписывал «Уильям Батлер Йетс», а обладание именем автоматически влечет за собой высшую меру наказания.

– Я подписывал так не все, – буркнул человек. – Йетс же не все писал.

– Одного раза достаточно для приговора. Однако в протокол будет занесено, что ты не все стихотворения подписывал «Уильям Батлер Йетс». Кто писал остальные?

– Не знаю. Некоторые я услыхал где-то, вспомнил… Другие написал сам.

– Признание в механическом воспроизведении слов, разрешенных или запрещенных, является признанием вины – нарушен кодекс Резлаба, ноль-ноль-три, наказание десять, поглощено высшей мерой.

– Спасибо, – заметил человек. – А ведь было время, когда любой мог писать на стенах сортира.

– Было, – согласился АНУ, – но в те времена на стенах писали здоровые и разумные выражения, связанные с размножением вида. Ты, Уильям Батлер Йетс, являешься примером того, почему подобная практика ныне запрещена. – Пострекотали немного барабаны памяти, и АНУ продолжил: – Ты складываешь из слов бессмысленные фразы. Ты пишешь о том, чего нет, и, даже когда описываешь существующее в действительности, ты искажаешь реальность до такой степени, что она сама становится ложью. Ты пишешь без пользы и цели, именно по этой причине письмо было отменено – люди всегда лгут в речи или в письме.

Заостренные платиновые уши человека дернулись и встали торчком:

– И поэтому ты уничтожаешь речь? И поэтому ты заменяешь речь машинной белибердой? И поэтому ты разбираешь язык, как разбираешь сломанных людей?

Он погрозил машине когтистым кулаком, потом ударил себя в грудь.

– АНУ! Ты превратил человека в паразита! Мне триста лет, и то, что осталось от моего тела, вопиет против тебя! Душа моя разрывается!

– Презрен! Презрен! – грянул динамик. – Ты употребил запрещенное слово!