Свидетель канона
Шрифт:
Замигал красным приводной маяк. Прямо из неба сгустился самолетик, зашел вдоль освобожденного куска палубы, притерся и встал. Откинулся колпак, высунулась коротко стриженная, сильно загорелая брюнетка. Махнула рукой Такао, послала воздушный поцелуй мужчинам. Быстро нашла взглядом Ото-химэ, Рицко и Балалайку, крикнула им во все горло:
– Эй, подруги, слазь с тентаклей, выпускай кракена! Опять эти придурки из Индийского приперлись! Балалайка, sestra, давай помогай уже, мы в блокаде, Датч на вызовы не отвечает!
– … На вызовы не отвечает, флагман пробовала много раз. Не знаю, что говорить на совещании. Мы им посылаем сигнал – а нас посылают обратно. Физически мы этот неизвестный "Советский союз" так и не обнаружили, взять за жабры не можем.
– Хотя появилась и хорошая новость.
Макие повернулась к сидевшей поодаль малышке Дзуйкаку, аватаре самого мощного оружия Тумана – "корабля штурма и подавления":
– Слушаю вас внимательно.
Малявка в синем пуховике захлопнула коробочку с рыболовными принадлежностями – крючками, разноцветными блеснами, полосатыми поплавками – подняла голову и ответила голоском примерной отличницы:
– При необходимости мы сможем подавить все возмущения. Просто развяжем узел сети, и все линии выправятся.
– Но сам узел, то есть, ядро этого нового корабля – оно пропадет насовсем?
Дзуйкаку пожала плечами:
– А если ничего не делать, пропадет насовсем наш мир.
– Обязательно пропадет?
– С большой вероятностью. Но именно с вероятностью, как все в квантовой механике.
– Вот чего я никак не могу понять – переноса квантовой механики микромира на объекты макромира.
Дзуйкаку извинительно улыбнулась и посмотрела на Макие.
Японка вздохнула:
– Собственно, Туманный Флот и есть набор трансляторов квантовой сети на пространство Римана-Эйнштейна. Каждый транслятор – чье-нибудь ядро. Сгусток вероятностей, о который спотыкается течение мировых событий.
– Простите, а какое-нибудь четкое определение?
Макие Осакабе подняла глаза к безликому серому потолку комнаты для совещаний. Пошевелила губами, но потом передумала и только рукой махнула:
– Не зря же говорится, что в поэты идут люди, которым не хватило воображения для математики. Либо такие вот образы, либо зубодробительные гамильтонианы. Третьего не дано.
7
– … Третьего не дано!
Кричит комиссар, старается, рубит воздух ладонью. Солнце садится. Кровавый закат, на ветер.
– … Или мы, или они!
Бритые затылки, палатки, танки. Полевой лагерь, один из многих тысяч. Двадцать второе июня одна тысяча девятьсот сорок первого.
Утро началось с полутонной бомбы между крыльев П-образной казармы. Два десятка человек, посеченых битым стеклом, так и не узнали о начале войны.
Командиры ночевали кто в местечке, кто и вовсе в городе, километров за десять. К тому же, воскресенье. Пока всех командиров отловили по кинотеатрам и прогулкам, пока оповестили, пока те нашли себе транспорт, пока доехали… Дежурный приказал выдавать боекомплект, пулеметы и прицелы, приказал снаряжать машины. Танки ведь стояли даже без аккумуляторов.
В танке четыре батареи, одна батарея весит четыре пуда. Приносили вдвоем; на броню закидывать помогал кстати случившийся в полку здоровенный матрос Пинской флотилии. Как он сам сообщил – делегат связи от Припяти на Дунай, с прорезиненым опечатаным пакетом документов. Черт его знает, что в том пакете, но аккумуляторные батареи – а потом и снаряды – моряк забрасывал играючи, чем здорово ускорил дело.
Снарядов, кстати, в танке Т-26 последней серии, тридцать девятого года, двести пять длинных скользких штук. Если танк радийный, то сто шестьдесят снарядов. Каждый снаряд надо вынуть из ящика, обтереть, подать в башенный люк – аккуратно, чтобы не стукнуть! – и защелкнуть в укладку. Через люк механика подавать проще, но там сейчас механик же и возится, прикручивает обратно все, что неделю назад снимали на ремонт и переборку, и потому заправку пришлось отложить.
Всем хорош "двадцать шестой", а главное, тем, что за десять лет его научились-таки делать и в частях уже освоили. Опытные механики по стуку называют, какой цилиндр барахлит. У танков нового выпуска и антенна штыревая, и сама башня с наклонными стенками, под рикошет… Правда, броня всего лишь пятнадцать миллиметров, защищает разве от винтовок и осколков. Но двигатель и рессоры не безразмерные, толстую плиту не вопрешь. Или мотор захлебнется на подъеме, или разуется танк на косогоре – а вернее всего, что фрикцион, главная передача, сгорит.
Средних танков Т-26 в дивизии полтора десятка. Рота. Зато больше сотни маленьких плавающих "жужжалок" Т-37/Т-38, о которых если и говорилось доброе слово, то очень уж незлое и очень-очень тихое. Настолько, что никто не слышал.
Мечтать можешь хоть о трехголовом "двадцать восьмом", хоть сразу о пятибашенном "тридцать пятом", что на медали "За отвагу" прочеканен. А только, если собственный танк не любишь, он тебя убьет. Поэтому даже с мелочью возились тщательно: порядок в танковых войсках сам собой не появляется.
К обеду даже матрос упарился, сел в тенек. И потому остался жив, когда самолеты с крестами налетели еще раз, наспех прострочили парк огненными полосами, подожгли заправщик и убили командира второго взвода который дежурным стоял. На выходной эта должность обычно достается младшему.
Но к обеду в часть уже добрались почти все командиры, убитого заменили быстро. Начали заправку. Батальон – три роты по шестнадцать машин. В полку четыре батальона, плюс танки управления. В дивизии два полка – то есть, восемь батальонов сразу заправляется. Четыреста машин, сто сорок четыре тонны горючего, и всем прямо сейчас, немедленно, пока немец опять не прилетел. Понятно, что заправщиков не хватило, носили в канистрах и бочонках.