Свидетель канона
Шрифт:
Третью четверть обеспечивает нырялка. На Мальдивах лучшая в мире нырялка, без вопросов. И, раз уж турист отдал сумасшедшие деньги за суборбитальный трансокеаник, то сам бог велел туристу поплавать с аквалангом в окультуренных бухточках, сфотографироваться с маленькой, до полуметра, акулой – на правильно поставленном фото не видно, что акула маленькая. Всего один кадр, и ты офигеть какой крутой парень!
Наконец, последнюю четверть обеспечивает лицезрение Шарнхорста. Некогда "проклятье кригсмарине", туманник вырос в очень лихого юнгу, окрестные барышни по нему высохли. Но Мальдивы республика исламская – смотреть смотри, а дискотеки для неверных. Вот и вздыхают мальдивские красавицы: у них что ноги, что грудь, куда лучше бледной туристической немочи. Сейчас бы променять хиджаб от лучших кабульских мастеров на простецкую футболку и шорты…
Футболку и шорты Такао отряхнула со словами:
– А, кажется, у Рока и Реви детей все нет?
Балалайка помотала головой и заговорила на другую тему:
– Так зачем ты интересовалась котом?
Такао поняла, что про детей лучше не переспрашивать. Открыла небольшой экран, вывела спектры вибраций неведомой новой фиговины, разосланные Макие Осокабе по флоту.
– Вообще-то, интересовалась я Шарнхорстом. Это единственный природный туманник-мужчина. Не аугментированный, а именно что природный. Вот, спектр вибраций нового корабля показался мне чем-то похожим… Нет, простите, я сперва все же обдумаю, а потом уже скажу точно.
– Ну хорошо. А как там у них? – Балалайка двинула подбородком в сторону спорящих.
– У Пенсаколы все отлично, – пожала плечами Такао. – Даже завидно немного.
– Немного?
– Немного! Скажите, это нормально, что мы все время ищем себя в мире?
Балалайка задумалась, тоже опершись роскошной задницей на леер, и Такао поймала себя на том, что теперь уже завидует умению собеседницы красиво сидеть. Чего она всем завидует, в самом деле?
– Думаю, нормально, – Балалайка выпрямилась. – Человек занимается тем же самым, а мы намного сложнее. Кажется мне, поиск предназначения – свойство любого разума… Нет, ну что она делает, паразитка!
Пенсакола каталась внутри громадной голограммы, стоя одной ногой на спине робота-уборщика, потому что вторую не нашлось куда опереть. Все бы ничего, но балансировать пузом на втором триместре беременности… Балалайка ворвалась в чертежи Тихого Океана, и Джеймс с доктором обменялись понимающими улыбками.
– … Мама, я уже взрослая!
– Если ты хочешь услышать это от своей дочери, перестань лихачить. Сперва роди, потом на голове ходи.
– Договорились! Я запомню! Ты данные привезла? Джеймсу завтра в Сенат с докладом.
– О да, он же у нас теперь политик, bolshoy tchelovek.
– Привыкаешь к роли тещи?
– И ты привыкай, если уж взялась. Летать так летать, стрелять так стрелять, рожать так рожать! Рицко, нечего ржать!
– Ну серьезно! Что там?
Балалайка подрубилась к сети, скинула привезенный пакет, и схема заиграла новыми циферками, заблестела графикой. Новая биомасса, новые виды в цепочке, новый шажок… Только к старому. К живому и ласковому Тихому Океану, каким его помнили двадцать лет назад.
Такао скосила глаза влево и вниз: большущий кракен, вылезший до половины на палубу, осматривался глазиками-тазиками, потом раскрыл громадный ужасный клюв и неожиданно робко проскрипел:
– Прекрасная леди, у вас не найдется минутки поговорить о господе нашем Посейдоне?
Такао улыбнулась и не ответила. Вот, значит, кем прикрылась Балалайка. Кракен посопел, потом выстрелил щупальце в центр схемы, раскатал его, как пожарный шланг из бухты, и воздел между спорщицами громадным восклицательным знаком:
– Ото-химэ, а почему вот здесь и вот здесь квоты на нектон опять по минимуму? Что нам жрать? Вот правее два черных курильщика, вы же их опять забрали под промысловую зону. Нам опять глодать опоры ойл-ригов и сосать, простите, дамы, шланги с бентонитом?
– Сколько раз объясняла: еще два года, и прирост реализуется. Где я вам в этом поколении возьму сорок тонн биомассы на квадрат? Рожу? Рицко-сенсэй, вот правда, что я смешного сказала?
Доктор и Джеймс улыбнулись тоже.
– Между прочим, я и в самом деле завтра должен освещать преобразование природы в Сенате, – Джеймс помахал рукой. – Скажите, доктор… Вы не слыхали ничего про этот новый корабль? Который то ли из будущего, то ли из прошлого, то ли вовсе из ортогонального времени?
Доктор пожал плечами:
– Меня другое беспокоит. Вот, к примеру, Балалайка обрела бессмертие. А ее люди стареют. Мы с вами…
– Никуда не денемся, – хмыкнул Джеймс, – но меня это нисколько не печалит.
– А все прочие? Массовое или точечное бессмертие еще бы туда-сюда, но у нас-то вот прямо сейчас реализуется третий вариант, наихудший. Бессмертие есть у многих, но далеко, далеко не у всех. Что с этим делать? Ждать восстания на этой почве? Или лучше в самом деле устроить очередную войну – так потери меньше?
… - Так потери меньше! И вообще, сойдите с моей руки!
– Простите, я не хотела.
– Еще бы вы этого хотели. Я порядочный кракен, кому попало щупальца не протягиваю. Я предлагаю, вот смотрите, добавить всего тридцать тонн закваски… Тридцать маленьких, жалких тонн закваски, ее же что Перл-Харбор, что Мауна-Кеа гонят миллионами. И тогда уже через два года у нас вот здесь прирост массы по гиперболе. А это уже заявка вот сюда, отсыпаем искуственный риф, и пошло развертываться вдоль течения…
– А два года?
– Ну, прекрасные леди, два года, исключительно ради ваших сияющих глаз, пососем шланги…
Джеймс хмыкнул и все же повторил:
– Так вы про новый корабль ничего не слышали?
Доктор пожал плечами:
– Спрошу Такао, но и она ничего такого не упоминала.
– Ну да, нам теперь не до новых проблем. А что с бессмертием делать, никто просто так не скажет. Как определить, кому таблетку давать? Эйнштейну? А как понять, кто нынче Эйнштейн, если это и через полста лет не всегда ясно?