Чтение онлайн

Позднее, описывая произошедшее в тетради, которую вел, Ка сравнит напряженное ожидание, царившее в комнате, с теми страшными моментами ожидания в детстве во время сеансов вызывания духов. Двадцать пять лет назад мы вместе с Ка, а также вместе с несчастливыми домохозяйками, пианистом, у которого были парализованы пальцы, с раздражительной кинозвездой средних лет (о ней мы спрашивали: "Она тоже придет?") и ее сестрой, которая то и дело падала в обморок, с отставным генералом, который «заигрывал» с увядшей кинозвездой, и нашим другом, который тихонько проводил нас в зал из дальней комнаты, принимали участие в этих вечерах, устраивавшихся оставшейся с юных лет вдовой и сильно располневшей матерью этого нашего приятеля у нее дома, на одной из окраинных улиц Нишанташы. В моменты напряженного ожидания кто-нибудь говорил: "О дух, если ты пришел, подай голос!" — и наступала долгая тишина, а затем слышалось неясное шуршание, скрип стула, стон, а иногда грубый удар ногой о ножку стола, и кто-нибудь в страхе говорил: "Дух пришел". Но Ка был не из тех, кто встречается с духами, и он пошел прямо к двери кухни. На лице его было счастливое выражение.

— Он много выпил, — сказал Тургут-бей. — Помогите ему. — Он сказал это, чтобы выглядело так, будто он посылает к Ка бегущую за ним Ипек. Ка рухнул на один из стульев рядом с кухонной дверью. Он достал из кармана свою тетрадь и ручку.

— Я не могу писать, когда все встали и наблюдают за мной, — сказал он.

— Давай я отведу тебя в другую комнату, — сказала Ипек.

Ипек — впереди, Ка — следом, они прошли через кухню с приятным ароматом, где Захиде поливала хлебный кадаиф сахарным сиропом, и холодную комнату и вошли в полутемную дальнюю комнату.

— Ты сможешь здесь писать? — спросила Ипек и зажгла лампу.

Ка увидел чистую комнату и две застеленные кровати. Он увидел тюбики с кремом, губную помалу, одеколон на подставке, которую сестра Ипек использовала вместо стола и комода, скромную коллекцию бутылок из-под миндального масла и алкогольных напитков, книги, сумку на молнии, коробку из-под швейцарского шоколада, заполненную щетками, ручками, синими камушками от сглаза, бусами и браслетами; Ка сел на кровать, стоявшую у заледеневшего окна.

— Здесь я могу писать, — сказал он. — Не уходи, не бросай меня.

— Почему?

— Я не знаю, — сказал сначала Ка. — Мне страшно, — затем проговорил он.

В этот момент он начал писать стихотворение, начинавшееся описанием коробки из-под шоколада, который в детстве привозил его дядя из Швейцарии. На крышке коробки были виды Швейцарии, как и на стенах чайных в Карсе. Судя по записям, которые потом стал вести Ка, чтобы понять стихотворения, «приходившие» к нему в Карсе, распределить и упорядочить их, из коробки в стихотворении сначала показались игрушечные часы, которые, как через два дня узнает Ка, остались с детства Ипек. И Ка предстоит подумать о том, что она, отправляясь в путь по этим детским часам, говорила что-то о времени в детстве и о времени в жизни.

— Я хочу, чтобы ты от меня совсем не уходила, — сказал Ка Ипек, — потому что я ужасно в тебя влюблен.

— Ты же меня не знаешь, — сказала Ипек.

— Есть два типа мужчин, — сказал Ка поучительно. — Первому до того, как влюбиться, нужно узнать, как девушка ест бутерброды, как расчесывает волосы, какие глупости ее беспокоят, почему она сердится на своего отца, и другие истории и легенды, которые о ней рассказывают. А второй тип — и я из таких — должен очень мало знать о девушке, чтобы влюбиться.

— То есть ты влюблен в меня потому, что совсем меня не знаешь? И ты считаешь, что это и в самом деле — любовь?

— Такой бывает любовь, за которую человек может отдать все, — сказал Ка.

— Твоя любовь закончится после того, как ты увидишь, как я ем бутерброды и о чем думаю.

— Но тогда близость между нами станет глубже и превратится в желание, охватывающее наши тела, в счастье и воспоминания, связывающие нас друг с другом.

— Сядь, не вставай с кровати, — сказала Ипек. — Я не могу ни с кем целоваться под одной крышей с отцом.

Она сначала не сопротивлялась поцелуям Ка, но потом, оттолкнув его, сказала:

— Когда отец дома, мне это не нравится.

Ка еще раз насильно поцеловал ее в губы и сел на кровать.

— Нужно, чтобы мы как можно скорее поженились и вместе сбежали отсюда. Ты представляешь, как мы будем счастливы во Франкфурте?

Наступила тишина.

— Как ты в меня влюбился, если ты совсем меня не знаешь?

— Потому что ты красивая… Потому что я представлял себе, как мы будем счастливы с тобой… Потому что я могу тебе, не стесняясь, говорить обо всем. Я все время представляю, как мы занимаемся любовью.

— Что ты делал в Германии?

— Я был занят стихами, которые не мог писать, и все время онанировал… Одиночество — это вопрос гордости; человек самодовольно погружается в свой собственный запах. Проблема настоящего поэта — то же самое. Если он долго будет счастлив, то станет заурядным. А если он долго будет несчастен, то не сможет найти в себе силы сохранить свои стихи полными живых чувств… Настоящая поэзия и счастье могут быть вместе очень недолго. Через какое-то время либо счастье делает стихи и поэта заурядными, либо настоящая поэзия уничтожает счастье. Я теперь очень боюсь вернуться во Франкфурт и стать счастливым.

— Оставайся в Стамбуле, — сказала Ипек. Ка внимательно посмотрел на нее.

— Ты хочешь жить в Стамбуле? — прошептал он. Он очень хотел сейчас, чтобы Ипек у него что-нибудь попросила.

Женщина почувствовала это.

— Я ничего не хочу, — сказала она.

Ка осознал, что торопится. Он чувствовал, что сможет оставаться в Карсе очень недолго, что скоро не сможет здесь дышать и что другого выхода, кроме как торопиться, нет. Они прислушались к неясным голосам, доносившимся издалека, к скрипу повозки, проехавшей перед окном, приминая снег. Ипек стояла на пороге, держала в руках щетку и задумчиво вычищала ее от застрявших волос.

— Здесь такая нищета и безнадежность, что можно, как ты, разучиться чего-нибудь хотеть, — сказал Ка. — Человек здесь может мечтать не о жизни, а только о смерти… Ты поедешь со мной?.. — Ипек не ответила. — Если ты собираешься ответить отрицательно, ничего не говори, — попросил Ка.

— Я не знаю, — сказала Ипек, не отрывая взгляда от щетки. — Нас ждут в комнате.

— Там назревает какой-то заговор, я это чувствую, но не могу понять, что случилось, — сказал Ка. — Расскажи мне.

Выключилось электричество. Пока Ипек стояла, не двигаясь, Ка захотел ее обнять, но его охватил страх, что он вернется в Германию один; он не шелохнулся.