Чтение онлайн

— Вы правы, — ответил Ка. — Я в общем-то уже решил впустить в свою жизнь любовь к Аллаху, присутствие которого уже чувствую в глубине души.

Все поняли, что он сказал это в насмешку, однако находчивость Ка, который, как они были уверены, изрядно выпил, заставила сидевших за столом заподозрить, что он, возможно, придумал эту фразу заранее.

В это время Захиде взгромоздила на стол огромную кастрюлю, которую она умело держала в одной руке, а в другой — алюминиевый половник, в ручке которого отражался свет лампы, и, улыбаясь, как ласковая мать, сказала:

— На донышке осталось супа на одного человека, жалко выкидывать; кто из девочек хочет?

Ипек, говорившая Ка не ходить в Национальный театр, потому что она боится, и Ханде вместе с Кадифе тотчас же повернулись и улыбнулись курдской служанке. Если Ипек скажет: "Я!", то она поедет со мной во Франкфурт и мы поженимся, подумал в этот момент Ка. Тогда я пойду в Национальный театр и прочитаю мое стихотворение "Снег".

— Я! — сразу после этого сказала Ипек и протянула свою чашку, совсем не весело.

Под снегом, падавшим на улице огромными снежинками, Ка в какой-то миг почувствовал, что он чужой в Карсе, что, как только уедет, сможет забыть о городе, но это ощущение было недолгим. Чувство предопределенности завладело им; он в полную силу ощущал существование скрытой геометрии жизни, в логике которой он не мог разобраться, и ощущал желание непременно разобраться в этом и стать счастливым, но в тот момент понимал, что не настолько силен, чтобы желать такого счастья.

Покрытая снегом широкая улица, ведущая к Национальному театру, на которой развевались флаги с предвыборной пропагандой, была совершенно пустой. Широта обледенелых карнизов старых зданий, красота дверей и барельефов на стенах, строгие, но видавшие виды фасады зданий наводили Ка на мысль, что когда-то кто-нибудь, наверно (армяне, торговавшие в Тифлисе? османские генералы, собиравшие налоги с владельцев молочных ферм?), вел и здесь счастливую, спокойную и даже яркую жизнь. Все эти армяне, русские, османы, турки периода ранней республики, все они привносили в город скромные черты своих культур и все они потихоньку ушли, а улицы стояли совсем пустые, словно потому, что на место этих людей никто не пришел, однако, в отличие от какого-нибудь заброшенного города, эти пустынные улицы не будили страх. Ка в изумлении смотрел, как свет, падавший от желтоватых бледных уличных фонарей и от бледных неоновых фонарей за обледеневшими витринами, отражается на электрических столбах, по краям которых свисали огромные сосульки, и на снежной массе, скопившейся на ветках диких маслин и платанов. Снег шел в волшебной, почти священной тишине, Ка не слышал ничего, кроме приглушенных звуков собственных шагов и своего учащенного дыхания. Не лаяла ни одна собака. Словно это было место, где заканчивался мир, и сейчас весь мир, все, что было перед глазами Ка, сосредоточилось на том, что идет снег. Ка наблюдал за снежинками вокруг уличного фонаря и за тем, как несколько снежинок решительно поднимались вверх, в темноту, пока некоторые из них медленно опускались вниз.

Он встал под карниз большой фотомастерской «Айдын» и очень внимательно смотрел на снежинку, опустившуюся на рукав его пальто, в красноватом свете, исходившем от покрытой льдом вывески.

Подул ветер, возникло какое-то движение, и когда красный свет вывески фотомастерской «Айдын» внезапно погас, дикая маслина напротив как будто тоже потемнела. Он увидел толпу у входа в Национальный театр, полицейский микроавтобус, ожидавший поодаль, и тех, кто наблюдал за толпой из кофейни напротив, стоя внутри, у порога.

Не успел он войти в театр, как от стоявшего там шума и движения у него закружилась голова. В воздухе стоял густой запах алкоголя, человеческого дыхания и сигарет. Очень многие расположились в боковых проходах; в одном из углов, за чайным прилавком, продавали газированную воду и бублики. Ка увидел молодых людей, перешептывающихся в дверях вонючей уборной, прошел мимо полицейских в синей форме, ожидавших в стороне, и людей в штатском с рацией в руках, расставленных дальше. Какой-то ребенок держал своего отца за руку и внимательно, не обращая внимания на шум, смотрел за тем, как в бутылке с газированной водой плавает каленый горох, который он туда бросил.

Ка увидел, что один из тех, кто стоял в стороне, взволнованно машет рукой, но Ка не был уверен, что он машет именно ему.

— Я узнал вас еще издалека, по пальто.

Ка увидел совсем рядом лицо Неджипа и ощутил прилив нежности. Они крепко обнялись.

— Я знал, что вы придете, — сказал Неджип. — Я очень рад. Я моту сразу кое о чем спросить? Я думаю о двух очень важных вещах.

— Об одной или о двух?

— Вы очень умный, настолько, чтобы понимать, что ум — это еще не все, — сказал Неджип и отошел в удобное место, где можно было спокойно поговорить с Ка. — Вы сказали Хиджран, или Кадифе, что я влюблен в нее, что она — единственный смысл моей жизни?

— Нет.

— Вы ведь вместе с ней ушли из чайной. Вы совсем обо мне не говорили?

— Я сказал, что ты из лицея имамов-хатибов.

— А еще? Она ничего не сказала?

— Не сказала. Наступило молчание.

— Понимаю, почему вы на самом деле больше обо мне не говорили, — произнес Неджип напряженно. Он запнулся в нерешительности. — Кадифе старше меня на четыре года, она меня даже не заметила. Вы, наверное, говорили с ней на сокровенные темы. И, возможно, на тайные темы, связанные с политикой. Я об этом не буду спрашивать. Сейчас меня интересует только одно, и для меня это очень важно. Оставшаяся часть моей жизни связана с этим. Даже если Кадифе меня не заметит (а существует большая вероятность того, что, чтобы она меня заметила, потребуются долгие годы, и до этого она уже выйдет замуж), от того, что вы скажете сейчас, я или буду любить ее всю жизнь, или забуду сейчас же. Поэтому ответьте на мой вопрос правдиво, не раздумывая.

— Я жду, спрашивайте, — произнес Ка официальным тоном.

— Вы совсем не разговаривали о незначительном? О телевизионных глупостях, о не имеющих значениях сплетнях, о ерунде, которую можно купить за деньги? Вы понимаете меня? Кадифе — глубокий человек, какой она показалась мне, она действительно ни во что не ставит поверхностные мелочи, или я напрасно в нее влюбился?

— Нет, мы не говорили ни о чем незначительном, — ответил Ка.

Он видел, что его ответ произвел сокрушительное впечатление на Неджипа, и прочитал по его лицу, что тот старается нечеловеческим усилием собрать всю свою волю.

— Вы заметили, что она необычный человек?

— Да.

— А ты мог бы в нее влюбиться? Она очень красивая. И красивая, и такая самостоятельная, я еще ни разу не видел такой турчанки.

— Ее сестра красивее, — сказал Ка. — Если все дело в красоте.

— А в чем тогда дело? — спросил Неджип. — В чем же заключается смысл того, что Великий Аллах все время заставляет меня думать о Кадифе?

Он широко, по-детски, что изумило Ка, раскрыл свои огромные зеленые глаза, один из которых через пятьдесят одну минуту будет выбит.

— Я не знаю, в чем смысл, — сказал Ка.

— Нет, ты знаешь, но не можешь ответить.

— Я не знаю.

— Смысл в том, чтобы иметь возможность говорить о важном, — сказал Неджип, будто бы помогая ему. — Если бы я мог быть писателем, я бы хотел иметь возможность говорить только то, о чем еще не говорилось. Ты хоть разок можешь мне сказать все, как есть?

— Спрашивай.

— У каждого из нас есть что-нибудь, чего мы хотим больше всего в жизни, не так ли?

— Да.

— А чего хочешь ты?