Синий краб, Крапивин Владислав Петрович

Синий краб

на обложку

Крапивин Владислав Петрович

Шрифт:

1983 г.

Из отрядного фильма «Сказка о мальчишках из картонного города» (сцена «Поединок с Канцлером»).

Перед боем

Спокойная ночь на планету легла, И спят города и курганы, И мальчики спят. А по тёмным углам Их чуткие спят барабаны. Высокий и чистый ночной небосвод Метелями звёзд запорошен… И водят мальчишечьи сны хоровод За стёклами тёмных окошек. Пускай в этих снах будет радость легка И сбудется чудо любое. Пускай им приснится спокойный закат Над тихой землёй после боя. Пускай им приснится… Особенно тем, Кто завтра не выйдет из схваток, Кто в горькую пыль упадёт насовсем И больше не встретит закатов. …Но только сейчас не закат, а рассвет Раздвинул упругие тучи. И ветер, проснувшись в холодной траве, Крадётся, как вражий лазутчик. Для сказок и снов уже времени нет. Лучи бьют в оконную раму… Постойте! Пусть мальчик хотя бы во сне Ещё раз увидит маму…

1983 г.

Песня из отрядного фильма «Сказка о мальчишках из картонного города».

* * *

Холодным пеплом замело их след, Но мальчики стоят и ждут ответа — Все те, кто, появившись на земле, Не дожил до тринадцатого лета. Их бесконечный строй угрюм и тих, Шеренги, словно траурные ленты. Так что же вы не взглянете на них Премьеры, полководцы, президенты? Всё тише барабанщики стучат, Но гаснущий их марш зовёт к возмездью. И вот горит последняя свеча, Горит среди галактик и созвездий. Картонный город съела темнота, Угасли оробелые огни там. Но эта свечка светит неспроста — Она горит на бочке с динамитом. Пускай весь мир вокруг уныл и хмур, Свеча горит во тьме неугасимо. Зажгли её, как жгут бикфордов шнур, Сгоревшие мальчишки Хиросимы. Её спокойный свет неумолим, Не гаснет пламя, как бы мрак ни вился. Свечу шесть барабанщиков зажгли От тлеющего пепла Саласпилса… Опять беда сжимает города, Как проволока вокруг запретной зоны. Но снова прорастают сквозь года Мальчишки, как стальной посев Язона. Негаснущей свечи спокойный свет Горит на их клинках звездою красной И может быть, здесь кроется ответ, Хотя ещё не точный и не ясный…

1983 г.

Песня из отрядного фильма «Сказка о мальчишках из картонного города» (В последствии измененный вариант песни вошел в повесть «Синий город на Садовой»).

* * *

Там, на Диком Западе Дни стоят хорошие. Брызжет, брызжет солнышко В заводи речные. Там, на Диком Западе Жили-были лошади — Умные и добрые, Только не ручные. Не были исчерчены Прерии дорогами, В травах незатоптанных Звонко птицы пели, Племена индейские Лошадей не трогали, И гуляли лошади Вольно, где хотели. Но пришли охотники С петлями, с арканами. Злые ямы вырыли, Сети растянули. Тропы водопойные Обросли капканами, А уйдёшь от петли ты — Не уйдёшь от пули. Дождики багровые На траву закапали, И теперь без страха там Не ступить ни шага: И на Диком Западе, Западе, Западе Стало, как в окрестностях Дымного Чикаго…

1983 г.

Песня из отрядного фильма «Вождь краснокожих — 83». Один куплет из песни использован во второй части трилогии «Голубятня на жёлтой поляне».

* * *

Ну вот и кончается наше кино. Уходит герой… А куда ему деться? Ещё пять минут будет в зале темно — И кончится фильм, как кончается детство… Уходит мальчишка, назад не глядит, Уходит от нас в непонятные дали. А то, что уйдёт он из фильма один, Снимая кино, мы вначале не знали. Нам так бы хотелось, чтоб вместе они Ушли по траве, пересыпанной росами… Но только сейчас, как и в прежние дни, Бросают ребят эти «умные» взрослые. Кончается фильм, и подумать пора — Куда ему деться в степи беспредельной: Быть может, в ребячий рассказ у костра, А, может быть, снова в кино самодельное? Но только хватает забот нам пустых. Мальчишка придуман, а вы и поверили! …Но всё-таки вспомни: а может, и ты, Встречал его средь городской суеты Бредущего, словно по выжженной прерии?..

1983 г.

Песня из отрядного фильма «Вождь краснокожих — 83».

Аэлита — 47

Был месяц май… Избитая строка. Но месяц был — здесь никуда не деться. Теперь, когда нам больше сорока, Мы бережём по каплям наше детство. Был май. Катились звёзды в лебеду, Что поросла у стареньких калиток. В те дни — себе на счастье и беду, Я прочитал впервые «Аэлиту». Меня сжигали радость и тоска, Звенел, как космос, деревянный город, И, словно тень от марсианских скал, Лежала тень киосков на заборах. Нас было двое. Улететь на Марс Нам помогала детская считалка. И честно забывал я каждый раз, Что Аэлиту звали просто Галка. У Аэлит прекрасная душа И дар чудесный — неземной и ясный: Умела Галка слушать не дыша, То, что другим я доверял напрасно. Но горькая судьба у Аэлит: Им суждены разлуки и печали. Пришёл июнь, и Галку увезли. И Марс — погас. И звёзды — замолчали. И всё же сказка не проходит без следа, И след остался. На пороге лета Мы, прежде, чем расстаться навсегда, Открыли с Галкой новую планету. Из мягкой глины мы скатали шар — Размером с мячик. И на этой глине, Смущаясь, каждый нацарапал имя Соломинкой — взамен карандаша. Потом гвоздик набрали луговых — Они росли по нашим переулкам. Ромашки дикой, кашки и травы, Которую зовут пастушья сумка. Мы разожгли огонь на пустыре… Узор из листьев, стеблей и соцветий Оттиснули на глиняной планете, И шарик прочно обожгли в костре. Он тёплым был, когда его в земле Зарыли под крыльцом у старой дачи. …Пускай наш шарик через сотню лет Найдут другие девочка и мальчик. Тогда времён сомкнётся долгий круг: Тогда окаменевшая порода Ребятам донесёт тепло от наших рук И запах трав сорок седьмого года.

Давно снесли дощатое крыльцо, А шарик наш ещё никто не трогал, И всё ещё не замкнуто кольцо… Но это не беда в конце концов, Меня сейчас другая жжёт тревога: Что, если вдруг из чёрной глубины, Хлыстами метеорными избитый, Придет корабль на край земной орбиты И даст сигнал для жителей земных? Рябыми от метеоритных ран На рубке будут броневые плиты… И в этой рубке встанет Аэлита И, сжав волненье, глянет на экран. И будет ждать ответа, не дыша. И вдруг увидит обожжённый шар?!. Он будет чёрным среди чёрной тьмы, Огнём ракетным начисто спалённый… И никаких следов травы зелёной. И никаких следов, что жили мы, Что жизнь была порою нелегка, Что много было в ней необъяснимо, Но небо всё же часто было синим, И белыми, как вата, облака, И что любили дети малевать Большое солнце в уголке рисунка… И что росла на улице трава: Полынь, ромашки и пастушья сумка. Да сгинет страх! И пусть сомкнётся круг В слиянии земных и звёздных рук…

1983 г.

Написано для выступления по поводу присуждения премии «Аэлита».

Охота за каррамбазавром

Не поздней, чем послезавтра, Мы найдем каррамбазавра [5] И на много-много лет Сохраним его скелет. Будет он стоять в музее, Чтобы на него глазели, И за этот экспонат Исполком нам даст деньжат. А каррамбазаврей коже Примененье будет тоже: Были б только ножницы — Пустим кожу в дефицит…

Каррамбазавр — фантастическое чудовище (от испанского слова «Каррамба»).

1984 г.

Песенка из киносценария, который разрабатывался в отряде «Каравелла». Потом, в изменённом виде, сценарий был использован для фильма «Манекен Васька», но песенка не пригодилась.

Экипажам яхт класса «Штурман»,

спущенным на воду в 1982 году

…А погода сегодня — опять «на любителя». В ком хоть капля сомненья — остаться должны… Тонкий шверт, словно алым крылом истребителя С маху режет подошву тяжёлой волны. Словно бисером, брызгами лица покрыты, И от злого прикуса — губы в крови. — Да травите же грот наконец, черти рытые! Но упрямо твердит рулевой: — Не травить… «Не травить…» А кому и зачем это надо? Бесконечен с волной человеческий спор, И не будет победы, не будет награды, Только кровь на губах, только брызги в упор… По-осеннему вновь расходилась погода. — Кто не хочет — останьтесь… — Но все на местах. И летят «Штурмана» в неспокойную воду. А вода всё чернее. Видать, неспроста…

1984 г.

Гонки

Гонки… Бьётся флаг неустанно под ветром у гафеля базовой мачты. Тонкий рвётся шкот из ладоней откинутых навзничь и мокрых матросов, Волны бьют навстречу, как крылья, и яхта по гребням отчаянно скачет, Полный нарастающим ветром, летит белый парус над волнами косо. Шкотам не давайте ослабнуть, чтоб стаксель и грот натянулись втугую! Кто там лезет к нам под форштевень на линии курса с наветра? Оба мы готовы рискнуть на ходу при лихом развороте у буя, Чтобы друг у друга на финише вырвать последние метры! Гонит ветер яхту к победе, но всё же запомни навеки: Помни — в жизни часто бывают другие, чем в море, порядки. Можешь оказаться ты в гонке последним у финишной вехи — Всё же не давай разменять паруса на дешёвые пёстрые тряпки. Раньше крепко шили из джинсовой ткани тугой паруса для Колумба. Встань же, адмирал, посмотри, для чего нынче в жизни твоя парусина! Гонка! Все бегут, так что джинсы трещат, и о страха обуглились губы! Гонка! И моторы плюют в небо дым от сгоревшего в них керосина! Гонка! Мчатся люди по жизни, всё ищут такое, чего у них нету. Гонка! Каждый хочет своё: кто-то песню, а кто-то побольше рублей и машину! Гонка! Кто-то в жизни спешит, чтоб дорогу найти и взойти на вершину! Гонка! Кто-то с пеной у рта к миллионам ракет добавляет ракету!.. …Будит по утрам нас предчувствие крепкого свежего ветра с норд-веста. Будет снова звон такелажа и брызги, летящие с солнцем навстречу. Гонка! В ней всегда будут первыми те, кто сберёг своё детство. Звонко плещут волны о том, что не нужен нам тихий безветренный вечер…

1984 г.

Песня из отрядной кинохроники.

Прощание барабанщиков

Мне раньше казалось, что день этот очень далёк. Мне даже казалось, что он не придёт никогда. Но был парусов так стремителен белый полёт, И следом за ними промчались года… Стоят экипажи, в шеренгах закончен расчёт, И тенью молчанье скользнуло по сжатым губам… Подходит мальчишка — мне ростом всего по плечо, И я ему свой отдаю барабан. Он, сжав нетерпенье, стоит и спокойно глядит, Как медленно-медленно лямку тяну я с плеча. Он ждёт — у него ещё всё впереди, Ему не понять ещё эту печаль. Ему не до грусти, все мысли его о другом. Я знаю — в душе его звонкая радость поёт. И он, повернувшись «налево кругом», Уходит и детство уносит моё. …Но сколько бы лет после этого дня не прошло, Каких бы далёких дорог я потом не узнал — Пусть дождь грозовой мне стучит в ветровое стекло Знакомый, знакомый, знакомый сигнал. И вновь я услышу, как ветер шкат о рины рвёт, Смеются друзья и гремит штормовая вода. Что было со мною, то было, и это — моё. И это со мной навсегда, навсегда.

1-220 221 222 223 224 225 226 227 228 229 230