Сестра
Шрифт:
Эта беременность давалась Марии Милославской с таким трудом, что без слез смотреть нельзя было. Кожа пожелтела, волосы поредели, пятна пигментные высыпали, отеки — токсикоз во всей красе. Хорошо, если все пройдет нормально. А ежели нет?
Она за это время столько врагов в тереме приобрела, что хоть соли да заспиртовывай! Начиная с недоброй памяти Лобановой — Ростовской, которая никуда не делась — и кончая Анной Морозовой. Стоит только крикнуть, что Сонька-де, нарочно девок своих прислала, чтобы они царицу спортили — и оправдывайся потом пред отцом. Он, конечно, поверит ей, а не кликушам, но у нее ведь и возраст такой… не дай Бог, решит, что ее в терем надо забрать, ой — ой — ой…
Софья уже с ужасом представляла себе, как жить в тереме. Здесь-то она куда как свободнее, вот и сейчас вышли с Алешкой на двор, она плотнее завернулась в соболью шубку, вдохнула морозный воздух.
— Алешенька, как душевно-то!
— Да, у нас тут уютно, в Дьяково. Сонь, я тут в Москву хочу съездить, ты со мной прокатишься?
— А стоит ли?
Февральский морозец ощутимо пощипывал щечки, добавляя румянца.
— Маменьку повидаешь, сестриц… не хочется? Почитай, уж два месяца там не была?
Ну, не была. С Рождества и не была, а сейчас уж конец февраля. И не тянуло. Сплетни ей исправно девочки доставляли, а все остальное — к лешему!
— а ты хочешь, чтобы я с тобой поехала?
— Хочу. Неуютно мне как-то…
Софья поглядела на брата. Внимательно так, пристально…
— Почему? Сказать можешь?
— Нет. Но словно давит что-то…
И как тут не поехать?
В Кремле Алексей первым делом отправился к отцу, а Софья — к матери. Увидела — и едва не выругалась, забыв про все.
А ведь она этих родов не перенесет, — холодно подсказал голосок из глубины души. — возраст, здоровье, антисанитария…
Но дочь Мария рада была видеть. Кивнула на стульчик рядом с кроватью.
— Присядь, поговори со мной, Сонюшка… а вы все оставьте нас.
Софья послушалась. Взглянула такими глазами на девок и боярынь, что те втрое быстрее к дверям кинулись. Оно и неудивительно — злоба была на некрасивом личике. Бешенство и холодная ярость. В таком состоянии сначала бьют, а уж потом говорят за что. Единственная, кто замешкалась — Анна Морозова, но и на нее Софья смотрела в упор, глаза в глаза, пока та взгляд не отвела и дверью за собой не хлопнула.
Мария на дочь смотрела пристально.
— Взрослая ты стала, Сонюшка.
— Пришлось. Матушка, ты о чем со мной поговорить хотела?
— Ты ведь с Алешей время проводишь…
— не без того.
— Батюшка уж говорил намедни, что тебя стоит обратно в Кремль позвать. Пади ему в ноги, умоляй не делать этого.
Софья чуть не подавилась.
— Почему?
— Гиблое это место, Сонюшка. Мою жизнь съело, твою сожрет, коли позволишь. Завидовала я тебе. Хоть и ребенок ты, а вот ведь как повернуть сумела. Вырвалась!
— Матушка, я и тебя бы забрала к нам в Дьяково, ежели ты позволишь. У нас там тихо, спокойно, соловьи поют…
— Соловьи… послушать бы еще раз. Да уж не доведется…
— Маменька…
— Помолчи, Сонюшка, и послушай. Я за свою глупость заплатила полной мерой. Царицей стать восхотела, дура… Пара годков пройдет — царь Алешеньке супругу подыскивать станет. Ты при нем тогда быть должна. Как хочешь, но должна.
— Для чего?
— Соня, прошу тебя, не дай с другими сделать то же, что со мной сделали. Ежели найдет себе Алешенька невесту по сердцу… я ведь не слепая. Вижу, как твои девушки вокруг Марфуши вьются, вижу, как они ходят, как слушают… ты рядом с собой людей собираешь, — голос женщины понизился до хриплого шепота. — Никто другой пока это не приметил, окромя меня. А я молчала, потому что ничего во вред брату ты не сделаешь. А на пользу… сделай так, чтобы он счастлив был.
— Сказать легче, — буркнула Софья, не обрадованная материнскими откровениями. Это Мария может полагать, что она тут самая умная, а на поверку как бы еще десятка не оказалось. Интересно, на чем девчонки спалились?
— Обещай мне, Сонюшка. И когда у Алеши жена появится — ты ей другом станешь. Не дашь невинную душу губить этими теремами проклятыми!
Темные, как у самой Софьи глаза, горели лихорадочным огнем. Почти прозрачные пальцы сомкнулись на запястье железной хваткой. Софью, впрочем, этим впечатлить было сложно.
— Постараюсь.
— Пообещай.
— Я же сказала — постараюсь.
Две взгляда скрестились, и Мария поняла, что Софья и так сделает больше сказанного. Чуть ослабила хватку.
— Соня, если возможно будет — помоги сестрам.
— Кому? Дуньке? Или Катьке с Машкой, которым против меня в уши поют? То в правое, то в левое…
— с Марфушей у тебя же получилось…
— Так теперь и остальных на меня повесить?
Мария отпустила руку дочери, чуть улыбнулась. Она уже поняла, что ворчит Софья больше от осознания предстоящей ей работы. Оно и правильно.
— Ежели я умру — не верю я, что у вас мачехи не будет. Погорюет батюшка твой, да опять женится. Кто тогда за тебя и сестер встанет?
Софья мрачно подумала, что за нее и до сих пор никто не вставал, но промолчала. В чем-то Мария была права, семья — главная ценность. Марфу, вон, хоть сейчас замуж выдавай, только вот за кого? Ладно, придумаем…
— Не брошу я их. Обещаю.
— И последняя моя просьба.
— Еще одна? — не удержалась от ехидства Софья.
— слушай! — Мария так сверкнула глазами, что стало ясно — царица. Беременная, больная, умирающая, а все ж таки царица.
Софья сверкнула в ответ, но ломаться не стала. Мать все-таки…
— Анна.
— и что с Анной?
— как меня не станет — и ей тут жизни не будет. Сожрут ее, а то и в монастырь уйти заставят.
— И что?
— Сонюшка, нельзя ей в монастырь. Она живая, искренняя, не место ей там…
Софья мрачно подумала, что мамаша с Аввакумом не общалась. Вот у кого и живости, и искренности на шестерых хватит и еще на десяток останется.
— Мне ее к себе забрать?
— Забери, ежели Алёша дозволит.