Оставаясь жить
Шрифт:
Высылаю вам свой свадебный подарок, вы уж не побрезгуйте: от всей души дарю.
Любящая вас Мария Золотая».
* * *
Вместе с этим письмом пришла и посылка. Кира открыла и ахнула: ничего себе «не побрезгуйте»! Да такому подарку цены нет, даже неудобно: прислала баба Маша два старинных кованых подсвечника, ажурных, тяжеленных. Знатная работа, глаз не отвести!
Муж, Егор Степанович, даже немного испугался:
– Кирочка, ты знаешь, сколько это стоит?!
И сам моментально уселся писать бабе Маше письмо: мол, сердечное спасибо вам, Мария Анисимовна, но уж очень дорогой подарок, неловко!
Ответ пришёл, как всегда, быстро, но про подарок в нём было только несколько слов: «А Егорушке своему, дочка, скажи так: мы не для денег живы, а для радости». И всё.
Молодые стали жить у Киры, а дом Егора по совету бабы Маши решили, действительно, не продавать. Да и не так сложно за ним приглядывать, если честно: туда ходьбы – три минуты.
* * *
Наступила весна. Она, как и в прошлом году, грянула щедрая и тёплая.
Кира – теперь уже не Ладейкина, а Щеглова – своей новой жизни была рада; с мужем всё ладилось. Егор оказался мужик – золотые руки, и в их домике всё как-то моментально починилось, подправилось и устроилось.
Егор Степанович оказался истинный домосед, из дома никуда не торопился, компаний шумных не любил. Если куда и шёл – то только вместе с Кирой, но долго засиживаться не любил и совсем не выпивал, вызывая насмешки остального мужского населения.
Зато баба Маша написала: «Ну и молодец ты, Егор Степанович, что не пьёшь зелье это разбойничье. Никто и никогда от него добра не видал, а только горе горькое. И никогда радости от него не было, а только похмелье тяжёлое да больное. Уж как я рада, Егорушка, так и сказать нельзя. Вот так и дальше, дорогой: не пил – и не пей никогда. Мой-то муж тоже никогда её, проклятущую, в рот не брал – так и счастлива я была с ним, как с солнышком ясным. Потому и за Кирушку радуюсь, хочется и ей счастья. А что посмеиваются над тобой мужики, - так что же? Пусть себе. Зато они в хмельном угаре жизнь себе коротят, а ты – удлиняешь. Тебе ведь ещё дитя растить, Егор Степанович; так что ты теперь обязанный жизнь свою охранять».
Прочитал Егор письмо и удивился: Кира только вчера узнала про свою беременность, прибежала радостная и давай мужа обнимать-целовать! Откуда же бабе Маше уже известно?..
– Она всё знает, ты не удивляйся, - засмеялась Кира. – Она и про тебя, ни разу не видя и не слыша, мне всё предсказала. Считай, что это она нас поженила!
Кира не чуяла ног от радости. Ведь она к докторше пошла просто посоветоваться. Почувствовала: что-то с ней не так. Что?..
А та – уложила на кресло, посмотрела и поразилась:
– Кира Андреевна, это невероятно!.. Я глазам своим не верю… У вас, кажется, ребёнок будет!
Она попросила Киру не уходить, побежала за коллегой. Та пришла и подтвердила: да, никаких сомнений. Кира мчалась домой и повторяла всю дорогу: ай да баба Маша! Ведь не поверила Кира ей, нет. Думала, утешает от доброты душевной. Всегда ей вот эта докторша-гинеколог говорила:
– К сожалению, вам придётся смириться, детей у вас быть не может. Ну разве что чудо…
А сегодня врачиха даже заплакала:
– Так и в Бога поверишь! Ведь такой случай – один на миллион!..
Егор Степанович, конечно, обрадовался несказанно, помолодел прямо на глазах:
– Вот он я, молодец-удалец, да и ты, жёнушка, не промах!
Целый вечер они не могли наговориться, строили планы, и до того добеседовались, что уже в мыслях своих дошли до свадьбы родного дитяти… Потом глянули на часы – расхохотались:
– Три часа ночи – а мы ни в одном глазу!
И тут же Егор строго подытожил:
– Сегодня – ладно, день такой выдающийся. А с завтрашнего дня, дорогая моя, режим, питание, прогулки – всё как положено. Лично беру под контроль, и не думай!
И действительно, подошёл к вопросу серьёзно. Даже на Кирину работу сходил и строго предупредил начальницу, которая никак не унималась:
– Если Кира, не приведи Бог, из-за вас разнервничается, - я не знаю, что с вами сделаю!
Начальница струсила и тут же обещала создать Кире наилучшие условия для работы и, конечно, разнесла интересную новость по всему учреждению.
А срок был совсем ещё невелик, и Кира чувствовала себя хорошо, лишь иногда по утрам её немного мутило.
* * *
«Здравствуй, Кирушка, замужница моя милая!
Вот и настали твои сроки исполнить своё главное дело на земле. Мне-то такого счастья дадено не было… А всё война проклятущая, скольких она погубила! Вот и мне от её смертушки привет достался: я ведь тогда девчушечкой совсем была, немцы деревню пожгли вместе с людями. Нас только трое детишков и спаслось, в лес убегли. Оттуда и глядели, как деревня горит, крики страшные слышали…
Потом прятались втроём, в землянке жили: мне – десять годков, Ванюшке – семь, а Ульянке – четырнадцать. Она нас и спасала. Потом холода приступили; ну, мы все и простыли. Да так страшно хворь прихватила, что Ульяна с Ванюшкой на моих руках и померли в той землянке; а я уж и не помню, как живая осталась. Помню только, что наши всё ж таки пришли и меня выходили.
И вот с той страшной поры стала я ни на что не способная, - это потом, как выросла да замуж вышла, мне в больнице разъяснили.