Чтение онлайн

Она слушала внимательно, вглядываясь в мужика, и когда, наконец, он ушёл, отпущенный на волю своей грозной половиной, тяжело вздохнула и сказала:

– А ведь ты, Зоя, его не за то ругала, что опоздал и что покупки не те…

– А за что ж ещё?! – взъярилась та, поражённо уставившись на бабу Машу.

– За то, драгоценная моя, что он – жить останется, а ты – неизвестно. Завидуешь ты ему, чуть не лопаешься. А криком прикрываешься, чтоб никто не догадался.

Все замерли. Вот сейчас, Зоя, наверное, бросится душить бабу Машу! – столько ненависти вспыхнуло в её глазах!..

Но Зоя вдруг осела на кровать, схватилась ладонями за посеревшие щеки и глухо застонала:

– Да!.. Да, да, да!.. Он – останется, а я, я…

Она бросилась лицом в подушку и тяжело, надрывно зарыдала.

– А ну-ка, идите погуляйте! – строго и решительно приказала баба Маша и шагнула и Зоиной кровати.

Кира, Наташа и присутствующая сегодня Людмила тихонько вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. Они долго сидели на старом диванчике, ждали. Спустя два часа Белова предложила:

– Может, зайдём?..

– Нет, - решительно остановила Наташа. – Если б было уже можно, баба Маша сама б нас позвала.

Через полчаса объявили ужин, и тогда, наконец, Кира решилась:

– Баба Маша, Зоя! В столовую уже зовут! – сказала она, приоткрыв дверь палаты.

– Идём, идём, - закивала баба Маша. – Погоди маленько.

И, закрывая дверь, Ладейкина услышала:

– Ты, Зоюшка, душу-то не мучай. Ведь она хочет добра, а ты её – сапогом, сапогом!.. Сама ж не рада…

В конце концов они вышли и, тихонько беседуя, направились на ужин. Глаза Зои Александровны были красны и напухли, а губы – улыбались чему-то…

* * *

– А Леночка ваша, вы говорили, инвалид? – спросила однажды Наташа.

Дело было утром, все уже позавтракали и ждали обхода, а врач почему-то не шёл.

Наташа спросила и сама смутилась:

– Ой, извините, может, нельзя говорить?.. Неудобно как получилось…

– Ничего, - кивнула баба Маша. – В телесном изъяне стыда нету, а вот коль в серёдке чёрно – тот и есть инвалид, настоящий калека.

И спокойно объяснила:

– Леночка – она горбатенькая. А мужикам что? – им красоту для глаза подавай, а не для души. Глупые!

– Но ведь вы говорили, ребёнок у неё? – не отставала Наташа. – Значит, кому-то всё же понравилась?

– Да уж, известно, не ветром надуло, - согласилась баба Маша. – Только думаю я, что не от наших мужиков это, не от деревенских. Ездила она в санаторий разок, - вот и случилось, слава Богу. Как уж мы все рады были! Ведь она, Леночка-то, - такая незлобивая, никому слова плохого за всю жизнь не сказала, хоть и натерпелась от людей да от судьбы своей по самое некуда. Вот Господь и наградил, - не одна теперь. В сыне души не чает, а уж какой парнишка славный растёт, сердце радуется! Весь в мать, - она ведь с лица – красавица! Уж на что Варька Гнида у нас сплетница – а и та не посмела обсудить, когда известно стало.

– А Гнида – это что, фамилия такая? – засмеялась Кира.

– Зачем фамилия, - заулыбалась и баба Маша. – Люди так прозвали за язык длинный да липкий. Вот что я вам скажу, девоньки, - вела она дальше, - а заприметила я, что самые клятые сплетники да брехуны – это как раз те, у которых в жизни грязи было по самую макушку. Вот они по себе и судят да стараются всех дёгтем измазать да в перьях вывалять.

И Наташа невольно вспомнила свою соседку по площадке: верно баба Маша подметила! Соседка эта – день и ночь сидит на скамейке под подъездом, с утра до темноты наблюдает и обсуждает, а у самой в биографии – ой-ой-ой!

Наташа сплетни не слушала и не передавала, скамейку эту обходила десятой дорогой и, кстати, очень удивлялась: откуда у этих дворовых всезнаек столько свободного времени?! Просто она однажды случайно узнала от знакомой: соседка эта, оказывается, аж троих детей государству на воспитание оставила, отказавшись от каждого из них прямо в роддоме. Жила всегда вольно и «весело» (это сейчас она – божий одуванчик!), замуж не ходила, а беременеть – беременела, вот и нашла «выход». Кто-то говорил, что сейчас эти дети давно взрослые. Знают ли они что-нибудь про свою мать? Как они росли? Кем теперь стали?..

Наверное, соседка и про Наташу какие-то гадости говорит, а как же. Гнида, тоже гнида настоящая. Только в деревне – народу меньше, каждый как на ладони; а тут, в городе, такая сплетница защищена многолюдьем; её только в своём доме и знают. «Вот если б весь город её Гнидой называл, по-другому бы запела! – подумала Наташа. – Может, лишний раз побоялась бы рот свой грязный открыть».

* * *

А через три дня, тоже утром, баба Маша решительно объявила:

– Всё, девоньки, последний денёчек я здесь – и поеду с Богом. Хватит.

– Как? – растерялась Зоя. – Ведь вас ещё не выписывают?

И спохватилась:

– Баба Маша, может, у вас денег больше нет? Так я одолжу! То есть дам! И отдавать не надо!

– Спасибо, Зоюшка, на добром слове, - умилилась баба Маша. – Разве в деньгах дело? Говорила ж я вам сразу, что не задержусь.

И добавила ласково:

– А деньги, Зоюшка, деткам да внучатам своим отошли. Им, небось, нужно; а у тебя – лишнего много, сама знаешь.

– Да-да, - закивала Зоя. – Ваша правда. Отошлю, побольше отошлю. Спасибо, что напомнили. А то…

Остальные тоже расстроились: так ведь привыкли к бабе Маше, что казалось: живёт она тут не вторую неделю, а целый век. Как же теперь без неё, а?..

Врач тоже взялся на обходе упрашивать, но уговорить не смог.

– Поеду! – решительно твердила баба Маша.

И после обеда начала собираться. Все хором предлагали проводить её до остановки, но она твёрдо отказалась, хоть и повторяла: «Спасибо, спасибо, девчата!»