Чтение онлайн

Вирхов засмеялся:

— Слушай, что мы все гадаем: что происходит? зачем? Все разговариваем, разговариваем. Пошел бы за ним да и посмотрел, куда он идет, к кому и зачем. И все было бы просто.

— Ты так думаешь? — спросил Мелик нерешительно, затем внезапно сорвался с места, тоже прыгнул через все ступени вниз, рванул калитку и понесся как был, в рубахе, туда, куда указал ему Вирхов.

Вирхов на крыльце зашелся от смеха, потом опомнился: ему стало стыдно, что он так по-свински спровоцировал Мелика начать слежку за человеком, который считал их своими друзьями, вообще начать слежку. «Но ведь это же для романа, — успокоил он себя. — Для романа это было бы важно. А то ничего не происходит. Одни разговоры, и никакого дела». Он опять засмеялся, но уже тихо и коротко: тотчас же ощутив страх, что пьяная шутка может повлечь за собой какие-нибудь неожиданные последствия, когда уже ничего нельзя будет исправить. «И потом… как же ничего не происходит? А этот тип из ордена? Ведь если это так, то это черт его знает чем может кончиться!» Вирхов почувствовал теперь самый настоящий страх и бросился догонять Мелика.

Он столкнулся с ним почти у самого поселка. Не обращая внимания на холод, еще не остыв от бега, тяжело дыша, Мелик брел обратно.

— Не нашел, — сказал он. — Не знаю, куда он делся. В лесничестве никого нет, заперто. Как в воду канул. Может, он все-таки в деревню пошел?

— Может быть, и так. Я, наверно, ошибся. Несколько пришибленные, они вернулись в дом. Льва Владимировича не было. Он пришел только через час.

— Где это ты был? — накинулся на него Мелик.

— Да так, гулял, надо же воздухом подышать, — отвечал Лев Владимирович, усмехаясь как-то, пожалуй, нехорошо. — С теткой твоей беседовал…

У Вирхова даже мелькнуло подозрение, что Лев Владимирович мог видеть за собой их слежку. «Видел или нет?» — стал думать он, пытаясь определить это по лицу Льва Владимировича. Но заниматься наблюдениями уже не было сил.

Утром у себя на диване Вирхов долго валялся, как был, одетый, — он лег, не раздеваясь, — и оглядывал свою крошечную комнатку, то погружаясь в грезы, то снова просыпаясь и пытаясь вспомнить вчерашнее. Комнатка на Арбате, в переулке, была оставлена ему одной знакомой, жившей обычно круглый год на даче, и он никак не мог привыкнуть к чужой коммунальной квартире, откуда сквозь жидкие переборки и тонкие двери сюда доносились малейшие шорохи и голоса, отчего комнатка казалась еще меньше, еще незащищенней, и милый ее уют, наведенный хозяйкой-художницей, раскрашенные темперой стены, три старых портрета, высохшие цветы, несколько уцелевших старинных вещиц не помогали ему почувствовать здесь себя вполне спокойно, не помогали работать. Он повернулся на скрипучем матрасе, окинул беглым взглядом стол, разбросанные по не му листы черновых набросков, успел заметить, что почерк у него последнее время от систематических неудач сделался нервным, едва ли не разваливается, как у больного афазией, и поспешно встал, надеясь, что в чашке на подоконнике найдется вода, — в горле от вчерашних возлияний была страшная сухость.

Воды не оказалось. На столе лежала растрескавшаяся половинка черного хлеба. Вирхов с трудом, нажав на ребро стола, отломил кусок, погрыз его, соображая, что делать. Руки и все тело немного дрожали, и голова, хоть и не болела, была неясной. Сначала у него возникла мысль пойти позавтракать к своей московской бабушке, жившей недалеко, у Киевского вокзала, потом он представил себе, что придется вести какой-то разговор, что-то отвечать на ее беспокойные вопросы о службе (о том, что он собирается увольнять ся, она, конечно, не знала), за которыми легко угадывались постоянно терзавшие ее опасения, что из внука ее ничего не вышло, что он — неудачник. К этому с недавних пор, после того как он дважды приходил к ней навеселе, прибавилась еще уверенность, что он спивается. Прикинув все это в уме, Вирхов решил, что, как он ни голоден, к бабушке с утра в таком виде он не пойдет.

Стараясь не греметь замками и не встретиться с соседями, он, не умываясь, выскользнул из квартиры (его комната была первой от входа) и дворами, торопливо, избегая даже полупустых в этот утренний час переулков, пошел к Смоленской: ему почему-то казалось, что редкие прохожие оглядываются на него и усмехаются его похмельному виду, и он хотел немного прийти в себя и разогреться, прежде чем выйдет на людное место. На часах у Смоленской была половина десятого. Тогда, не раздумывая, механически, словно давно уже решил это, он подошел к телефону-автомату и набрал номер.

Таня была простужена, он сразу понял по голосу; она почувствовала это еще накануне, а вчера, когда они возвращались от отца Владимира, пошел дождь со снегом, внезапно похолодало, она основательно продрогла, и сегодня у нее уже температура. Вирхов спросил, может ли он зайти навестить ее. Она согласилась (он не ожидал этого), тем более что ей нужно было передать книжку ее напарнице-переводчице; может быть, он возьмет на себя труд сделать это.

Через полчаса, умеряя дыхание, — подыматься надо было по бывшей черной лестнице, — он уже звонил у двери в Большом Сергиевском переулке. Открыла пожилая высокая, державшаяся очень прямо, исхудалая, седая, но как будто немного подкрашенная дама. Он вошел в прихожую, где стояли комодец с овальным зеркалом и шкафчик красного дерева с хрустальной и какой-то еще иной посудой за стеклом.

За полуотворенной двустворчатой дверью мелькнула мужская полная фигура; кажется, в домашнем халате и шлепанцах. Лысая голова задержалась на несколько мгновений в проеме и смущенно скрылась, рассмотрев постороннего.

— Вы к Тане? — осведомилась исхудалая дама. — Прошу вас, раздевайтесь, проходите, она вас ждет.

Заглянув предварительно за дверь, она пропустила его затем в маленький коридорчик и оттуда указала комнату налево, а прямо были еще одни двустворчатые двери и за ними большая комната с зеркалом в рост, столом и ампирными или в этом роде диваном и креслами, в одном из которых сидел с ногами хорошенький светленький мальчик с кошачьей мордочкой и рисовал, одним глазом поглядывая на пришедшего.

— Таня, к тебе пришли, к тебе можно? — крикнула дама.

— Да, пожалуйста, проводи, мама, — отвечала Таня, голосом простуженным, но похожим, как теперь понял Вирхов, на голос матери.

Вирхов вошел в узкую, заставленную комнатку, где на кушетке, под пледом, в зеленом стеганом, но, пожалуй, давно не новом халате лежала, полуопершись на руку, Таня.

— Не подходите, не подходите близко ко мне, чтобы не заразиться, — попросила она, когда Вирхов хотел было подойти. — Садитесь вон там, — она указала подобие другой кушетки, стоявшей напротив, чуть наискось к этой. — Вы уже познакомились? — перебивая себя, обратилась она к матери. — Катерина Михайловна, Николай… Владимирович, — представила она их друг другу.

Вирхов был польщен и тем, что она вдруг вспомнила его отчество (сам он помнил твердо, что не говорил его ей, — значит, она специально спрашивала у кого-то еще), и тем, как любезно, светски-благожелательно кивнула ему мать.

Еще раз улыбнувшись, мать вышла, прибавив:

— Если тебе будет нужно, Татя, позови меня или попроси Николая Владимировича.

— Мама сегодня прямо верх любезности, — понизив голос, заметила Таня, услышав, как мать тщательно закрыла от сквозняков створки дальней двери в прихожую. — Расточает улыбки, поклоны. Вообще, когда захочет, она это умеет. Все ее подруги так обычно и считают, что она — эталон настоящей светской дамы. И все мои знакомые тоже обычно от мамы в восторге и почти обязательно кончают тем, что начинают кооперироваться с нею против меня. Кроме некоторых, которых она активно ненавидит. Лев Владимирович, например, даже позволял себе шутить, что женился, собственно говоря, на теще. Они с мамой были так дружны, так во всем согласны. Мама и сейчас уверена, что в том, что мы разошлись, виновата только я.

Вирхов представил себе мальчика с кошачьей мордочкой, рисующего в соседней комнате, и попытался отыскать в нем черты Льва Владимировича.

— А почему вы здесь, а не у Натальи Михайловны? — спросил он. — Там же теперь пусто. Вам там было бы спокойнее.

— Маме удобнее здесь, — отвечала она. — Иначе она стала бы бегать каждый день туда. И кроме того, ведь сын здесь, мне хотелось быть к нему ближе. Он и так от меня отвыкает. Они очень влияют на него. Они развлекают его, закармливают. Лев Владимирович и Михаил Михайлович, мамин муж, водят его в кафе, на просмотры в закрытые клубы, к литераторам. Они как сговорились. Они все по-прежнему в пре красных отношениях друг с другом. Михаил Михайлович знает, что мне это неприятно. Я много раз просила маму как-то изменить это, и все равно все впустую.