Чтение онлайн

Вирхов не совсем понял, что к чему, и больше того, — что-то здесь должно было бы смущать его, но снова, как и вчера, и третьего дня, напряженность ее тона, откровенность, с которой она рассказывала о вещах сомнительных, показались ему свидетельством большой душевной свободы, на какую сам он был не способен. Несмотря на то что это открывающееся ему многообразие уже захватило его, он все же сделал еще попытку сопротивляться.

— Все-таки вам наверняка было бы там лучше, — сказал он. Ничего, что маме пришлось бы труднее, может, это пошло б в конечном счете на пользу и ей, и вашему сыну. Ну немножко уставала бы она больше, зато такого давления на вас и на него не было бы.

— Что делать, мы должны поступаться собой, — возразила она.

— Зачем это здесь?

— Так надо. Если вы не понимаете этого, тем хуже для вас. Это надо чувствовать. Это крест. Это самое простое — уйти, сбежать от этого, уйти в монастырь, например. Что может быть проще. А вы попробуйте здесь, в этой жизни. Возьмите на себя ее бремена, тяготы. Вот где настоящее испытание, послушание, которое тяжелее монастырского.

Размышляя в минуты просветлений о своих страстях, Вирхов не раз воображал себе никогда не виданный им монастырь и себя там, забытого всеми, сгорбленного, раздавленного тяжестью обетов и искушений, преодолеть которые он был не в силах. Внутренне содрогнувшись при мысли об этом и сейчас, он сказал, что все же в монастыре, наверное, труднее.

— Не в теперешнем, конечно, а в настоящем, — прибавил он, вспомнив рассказы Мелика о теперешних православных монастырях, которые Мелик объехал прошлым летом почти все, благо их осталось меньше десятка.

— Ну нет! — горячо запротестовала она. — Вы просто не понимаете этого! В монастыре — счастье. Это подлинное успокоение, умиротворение.

Он опять с сомнением посмотрел на ее халатик, полуобнаженные округлые руки; плед, которым она была укрыта, мебель — все рождало впечатление изящества, хотя порою и ветхого, и на ум, если сравнивать, приходила мысль никак не о монастыре. Но все-таки и это могло быть. «А почему бы и нет? — подумал он. — Что, в сущности, я знаю о монастырях и монахах?» И этот контраст лежащей изящной хорошенькой женщины и ее тяжелых стремлений снова показался подтверждением мысли о возможностях, о свободе. «Не должно быть узости», — решил он.

— Неужели вы в самом деле способны пойти сейчас в монастырь и пошли бы, если б они были настоящими (…)? Вот прямо сейчас. — Он имел в виду сейчас, когда она все еще хороша собой и выглядит моложе своих лет.

Она опустила глаза, собираясь ответить, но в это время в коридорчике раздались легкие шаги, нечто вроде шуршания крыльев, и в дверях возникла мать, исхудалая, воздушная, будто бесплотная, будто она только сейчас материализовалась и ей стоило труда удерживать это необычное состояние.

— Вы завтракали? — мелодично спросила она. Вирхову очень хотелось сказать «нет», но он постеснялся.

— Но от чашки чаю вы, я думаю, не откажетесь? Или лучше, может быть, кофе?

Он попросил кофе. Она исчезла с тем же еле слышимым шуршанием, с удивительной для ее лет (ей было никак не меньше шестидесяти) легкостью и, чуть позвенев чем-то на кухне и в коридорчике, почти сразу же появилась снова с подносом, на котором были две налитые чашки кофе, рюмки и бутылочка коньяку, полная на одну треть.

— Против этого вы тоже, конечно, не будете возражать, — проницательно улыбнулась она.

Вирхов не знал, как ему благодарить, и только опасался быть в свою очередь слишком любезным, чтобы Таня не решила, что та «кооперация» с матерью, о которой она говорила, уже началась.

— Я не могу оставить сына, — между тем продолжала Таня, когда шуршание затихло. — Он и так слишком много взял от своего отца. Его здесь портят. Я уже вам сказала об этом.

Когда он родился, мама целые дни орала на меня. Кончилось тем, что я с температурой, у меня была грудница, выскочила на снег и побежала… Это сейчас с вами она тихая и щебечет. Она так трогательно заботится обо мне. Лев Владимирович так до сих пор и уверен, что у меня Mutter-Komplex, а у нее характер если и не прекрасный, то, во всяком случае, она всю себя отдала в услужение мне и моему сыну. Он всегда только смеялся, когда я пробовала говорить ему, как мне тяжело с мамой. Он говорил: «Она ведь, в сущности, немало делает, естественно, что она устает». Ляс радостью делала бы все это и вдвое больше, только бы меня оставили в покое! Но они так хорошо спелись друг с другом, так хорошо понимали друг друга, буквально с полуслова. Как это они умеют! Вот уж поистине «мудрость века сего». Он мне казался сначала таким тонким, так все понимал, столько видел в жизни, и вот теперь я знаю, что этого мало, что все это мудрость, которую «ищут эллины», а не мы. Конечно, нехорошо так говорить, но вот сейчас он, видимо, попал в какую-то передрягу, и это очень кстати. Я, конечно же, буду ему помогать, я сделаю все, что в моих силах, но, как говорят, объективно это очень ему на пользу. Ах, как сразу он пугается, как становится слаб, скромен. Вот что значит без них, без их помощи.

Она коснулась рукою груди и подняла большие темные глаза к небу. Вирхов догадался, о ком она говорит они, их помощь.

— Я пойду к нему, обязательно, вот только простуда меня отпустит, и пойду. Знаю, что из этого ничего не получится, ничего хорошего не будет, но пойду все равно.

— Вы, быть может, только очень близко принимаете к сердцу такие вещи, — несмело заметил он.

— Какие?! — свела она брови.

— Ну обычные человеческие реакции, всякие мелкие страсти, часто уловки…

— А что же, лучше топтать людей ногами?! Опираясь на руку, она села на постели. Он был смущен и постарался говорить как можно рассудительней.

— Зачем же ногами, но незачем и себя ставить в такое положение.

— Вы все очень заботитесь о силе, — неожиданно ответила она.

Он и на этот раз, как и все время с ней, не мог предугадать ответа и был обижен, что она так безоговорочно причислила его ко всем, тогда как он рассчитывал быть исключением. Поэтому он промолчал и нахмурился, надеясь своим видом показать ей, что обижен, но она не обратила на это никакого внимания.

— Да, да, вы все очень много стараетесь о силе, — увлеченно продолжала она. — Я понимаю, что движет вами. Вы видели всю гадость этой душевно-плотской каши, недостойность всего этого, понятно, что хочется быть «неукоризненными и чистого, неразвратного рода». Я шла иначе, и хотя метроном всегда был силен, знаете, как стучит: тик-так, тик-так, — (Вирхов ничего не понимал), — но спасибо им, хоть я и доходила до прямого сумасшест вия… (Я бывала на черте сумасшествия от ужаса, «перепродаж и перекупок» и всей простоты и грязи.) Но, спасибо им, я никогда не была в Ефесской церкви и не забыла первой любви.

Ее высокий голос резко вибрировал, распрямясь, она набрала воздуху в грудь, казавшуюся сейчас широкой и крепкой. Она говорила все сильнее, точно разгоняя ударом каждую следующую фразу, в этом был какой-то ритм. Он должен был ему подчиняться и, с некоторым страхом глядя на нее, подумал, что она словно летит.

— Я никогда не была в Ефесской церкви! — повторила она. Он попытался представить себе, откуда это и что это значит, но только ощутил свою ущербность, она же продолжала: — Николаитов, вернее, их дух, — ненавидела, а первой любви не забыла. Неужели вы все не знали ее? Чем же был для вас Христос? Не Павел, не Лествичник, не Флоренский, а беззащитный изгой… Стоит на горе и говорит свои несусветные слова, о «рака», о щеке, о плаще и о воре, о кротких, о плачущих — вот это первое! Первая любовь, и вся постройка Ефесской церкви без нее не устоит!..