Чтение онлайн

— Ну что же, — сказал он, решив быть жестоким. — По крайней мере, у нас с тобой к этому шло. Рано или поздно это надо было сделать. А почему же ты решила расстаться с ней?

— Рано или поздно, рано или поздно… — повторила она задумчиво, оставив без внимания его последний вопрос. —

Рано или поздно… — Она закинула ногу за ногу и закурила. — А вы никогда не задумывались над тем, что от этого бывают дети? — шепотом осведомилась она. — Вы слышите, что я говорю?..

Он не был готов к этому сегодня.

— Ну что ж, что же… Очень хорошо, если так… — проговорил он торопливо. Он понимал, что должен что-то сказать еще, но не нашел в себе сил. Им внезапно овладела усталость. Он подумал, как утомлен всем этим. Болезненная сонливость навалилась на него, веки набрякли, хотелось все время тереть воспаленные глаза, и он не удержался и потер их горячими руками со вздувшимися, словно грозившими разорваться венами.

— Вы, конечно, думали и все еще думаете, наверное, что я вас ловлю, как обычно одинокие девицы ловят себе мужей? Вы ошибаетесь. Уверяю вас. Я не хочу удержать вас при себе. Мне это не нужно. Мне по-прежнему кажется — это я нужна была вам.

У Муравьева не хватило духу возразить.

— Мне вас жалко. — Она встала, сбросила пальто и несколько раз прошлась взад и вперед крупными прямыми шагами по комнате от двери к гардеробу. — Мне вас жалко, — повторила она, остановившись напротив него и судорожным движением стягивая на худой груди концы платка. — Вы понимаете?

— Этого не нужно, — неохотно выдавил он.

— Я не могу вас не жалеть! — воскликнула она. — Это у вас нет сердца! А мне, люблю я вас или нет, вы не можете быть мне безразличны… И я вижу, что вы сейчас в ужасном, критическом положении. Я это вижу, чувствую сердцем, — раздельно произнесла она.

Муравьев опять хотел сказать что-нибудь и не смог найти ничего подходящего.

— И кроме того, я не верю, — продолжала она уже тише, наклоняясь к нему, — что кто-нибудь способен вам помочь. Помочь по-настоящему, а не словами. Ни отец Иван Кузнецов, ни эта ваша новая пассия вам не помогут.

— Моя пассия?

— Ну так вы собираетесь ее завести. Какая разница? Мне кажется, Вельде, например, была бы не прочь иметь с вами роман.

— Ты так думаешь?

— Да бросьте вы, — прошипела она.

Она обошла стол, уронив какую-то тряпку, и стала у окна, спиной к комнате, охватив руками плечи и ссутулясь. Потом отняла одну руку, провела ею по стеклу, оперлась на подоконник. Плечи ее вздрогнули. Муравьев услышал неясное всхлипывание, не сразу догадавшись, что это именно всхлипывание. Когда в следующее мгновение она обернулась, все лицо ее уже было мокро от слез. Он не успел ничего сказать, потому что она бросилась к нему и, став на колени на диване рядом с ним и прижимая к груди, горлу и губам сцепленные руки, лихорадочно принялась убеждать его, что он находится в страшной опасности. Неужели он сам этого не видит? Вокруг него эти люди. Они ненавидят его, они способны на все. Они могут его убить…

— Боже мой, как все это ужасно! — заплакала она. — Я иногда с ума схожу от страха. Я не спала всю эту ночь. Вчера Ашмарин снова появился здесь. Я так боюсь его. Как он посмотрит на меня своими черными глазками. Ведь он убил кого-то, поэтому он и остался лейтенантом… Он был в штабе, связь не работала. Он спустился к телеграфистам и увидел, что связной положил голову на стол и спит. Тогда он выхватил револьвер и застрелил его на месте. Он был разжалован… Что вы смеетесь? Вы не знаете, а я знаю его очень хорошо. У него бывают приступы бешенства. Он сумасшедший, настоящий. Вы не знаете, а я как-то осталась ночевать с Эльзой у одних наших знакомых в Зонненбурге, и он был там. И вот ночью я просыпаюсь и вижу: он в одном белье танцует по комнате, кружится, сам с собой смеется… Я так испугалась, вы себе не можете представить. И он все время неравнодушен ко мне и пытался несколько раз подстроить, чтоб мы остались вдвоем. Я боюсь, что он убьет меня за то, что я решила вернуться в Россию.

Муравьев некстати и сам не зная почему, к ужасу своему, усмехнулся, прикрыв рукой губы.

Она заметила, отстраняясь, посмотрела уже сухими глазами и, словно оттолкнувшись от него, прижалась в другой угол дивана.

— А почему вы, собственно, смеетесь? — прошептала она, неумело морща лоб. — Что здесь смешного? Я не понимаю, не понимаю… Ах, как вы уверены в себе… А напрасно, напрасно, — протянула она чуть нараспев. Потом, тонко улыбнувшись, добавила: — Помимо всего прочего, вы не допускаете мысли, что он тоже может нравиться мне? Ведь он красив, и он умен… Вам, кстати, он был бы интересен, — сказала она, меняя голос. — Он много видел, много знает. Он мог бы рассказать вам много интересного. Вы книжный человек, все знаете только из книг, а он знает жизнь. Но мне кажется, вы могли бы подружиться… когда меня здесь уже не будет.

«Она спятила», — подумал Муравьев.

— Что же, то ты уверяешь, — спросил он, — что это страшный человек и способен меня или тебя убить, а то хочешь, чтоб мы подружились?

Она вдруг приложила руки к животу, еще не приметному, прошептала:

— Ах, он уже шевелится, сет personnage, — и некоторое время, склонив голову набок, прислушивалась. Затем распрямилась гордо:

— Я, собственно, не для того вас позвала сюда сегодня, Дмитрий Николаевич. Я хотела о многом поговорить с вами, об очень важном для меня. Но я вижу, вы не в настроении. И вряд ли когда-нибудь будете в настроении. Мне вас жаль. Разговор наш не состоится. Нет, нет.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Муравьев, — зачем тебе все это? Я тебе помогу. Ты не будешь нуждаться ни в чем. О куске хлеба ни тебе, ни твоему ребенку заботиться не придется, обещаю тебе. Но если ты уедешь, то мне гораз до труднее будет сделать для тебя что-нибудь. По совести сказать, я не представляю себе, как это организовать. Советую тебе подумать.

— К сожалению, уже поздно, — прошептала она застывшими обескровленными губами. — Документы уже оформлены.

Услыхав про документы, Муравьев удивился; он не предполагал, что дело зашло так далеко. Он знал, что Катерина еще с кем-то несколько раз ездила в Берлин, в советское консульство, где будто бы их принимали любезно, подолгу беседовали с ними и очень обнадежили, но все равно не верил, что это что-нибудь значит, и спорил по этому поводу с Анной Новиковой, утверждая, что даже если те, советские, согласятся, то испугаются эти и откажутся в самую последнюю минуту.

Теперь он повторил то же самое Катерине. Он повторил ей, что ничего у нее не выйдет, а если выйдет, то ему будет трудно ей помогать.

Она слушала его нетерпеливо, притоптывая ногой. При последних словах на лице ее отразилось непомерное, аффектированное изумление:

— Боже мой! — пронзительно закричала она. — Боже мой, это вы, это вы говорите мне о помощи?! Несчастный, несчастный, — сказала она уже тише, жалостливо и ласково глядя на него. (Он был разозлен.) — Разве вы можете мне помочь? Разве это вы должны мне помогать? Это я могу помочь вам, я! Понимаете?! Но не думайте, что я буду уговаривать вас вернуться ко мне, не пугайтесь, — она заметила какое-то его движение. — Вам нужно вернуться не ко мне… Вам нужно вернуться в Россию!..