Чтение онлайн

Перебравшись в Неаполь, старик сколотил состояние, занимаясь строительными аферами, а потом, в лучших традициях патриархальной Италии, переключился на политику, за короткое время добравшись до кресла мэра областного центра. Раффаэле учился в Риме. После того как старик потерял жену, он женился на собственной золовке, сестре покойной жены, которая была много моложе его и с которой у него уже долгое время был роман, и последняя родила ему еще пятерых детей подряд, которые прибавились к трем от первого брака. Троицу, к которой принадлежал Раффаэле, медленно, но верно отдаляли от отцовского сердца, пока молодая тетушка-мачеха потихоньку прибирала к рукам все семейное имущество. После смерти старика отец Марины и два других брата от первого брака Начеди были лишены всех привилегий и решительно отделены от молодых братьев. Адриана ненавидела родственников мужа. Когда старик-отец умер, она уже была женой Раффаэле. Адриана создала все условия, чтобы Раффаэле было абсолютно невозможно общаться с «братьями-предателями». Страстная и в то же время расчетливая, она произнесла фразу, которую каждая пилящая мужа жена рано или поздно начинает повторять и которая звучит приблизительно одинаково – или я или они. После глубокого вздоха, с полными боли глазами, все говорится драматическим и слегка дрожащим голосом, – и лучше бы тебе выбрать меня, ведь я единственная буду рядом с тобой… что бы ни случилось.

Муж, будучи человеком кротким и неконфликтным по своей натуре, сразу же сдался, но не без побочных эффектов. Марина считала, что у него начался серьезный психологический кризис. Разочарованный поведением своей семьи, которая оставила его без средств, на которые он всегда рассчитывал, он впал в отчаяние от одиночества и оказался в полной психологической зависимости от жены. Адриана осталась с ним и, по мнению Марины, постоянно пыталась вытащить его из депрессии, но она, видимо, убила в нем само желание жить.

Несмотря на это, его приняли в коллегию адвокатов автомобильной фирмы «Ланча», которая тогда еще не была частью всемогущего «Фиата». Помог один неаполитанский депутат, старый друг его отца. Но это продолжалось недолго, и Марина стала свидетелем ужасной смерти отца.

Но это уже совсем другая история, и пока Марина со слезами на глазах рассказывает мне о браке своих родителей (подозреваю, что некоторые подробности были опущены), зазвонил мой телефон. И это в тот момент, когда Марина решила переместиться на кровати ближе ко мне, и мы в порыве непрекращающейся страсти этих первых недель снова начинаем заниматься любовью. Ирония судьбы заключалась в том, что в этот субботний день именно я был одним из трех служащих, которым звонили в случае необходимости, поэтому я не мог не ответить на этот звонок, звонок Марты.

Я был потрясен тем чувством удовлетворения, которое испытал, услышав ее голос и узнав ее особенную манеру – ироничную и ехидную, и ее римский акцент. Наконец-то она искала меня, а я в этот момент находился одновременно и далеко и так близко от ее, Мартиной, спальни, где я был и мечтал остаться навсегда ее мужчиной.

Но все изменилось. Меня прежнего больше не было. А у Марты внезапно взыграла гордость за то, что она все равно была первой среди моих женщин. И если в моей жизни появилась другая, то Марта была готова принять вызов и испепелить соперницу, победив на всех фронтах. Но все пошло немного не так. Просто-напросто я не купился на ее вызов. Мне удалось каким-то образом выскользнул из ее сетей.

Я сказал, что нахожусь дома у друзей, и что собирался позвонить ей на следующий день и еще нет, вечером у меня еще куча дел… Марта никак не отреагировала, но подчеркнула, что хотела всего лишь пригласить меня к друзьям, которыми ты вроде бы дорожил, но ей в общем-то все равно. И что она не слишком-то волновалась. Она меня не дергала, потому что почувствовала, что я был рад ее слышать. Было очевидно, что у нее еще сохранилась власть надо мной. Но она и не могла предположить, насколько решительно была настроена Марина.

Я был сбит с толку, когда, вернувшись в кровать довольным, удовлетворенным и готовым продолжить с того момента, на котором мы остановились, Марина спросила меня, почему я не сказал «своей собеседнице», что я с ней, добавив, что ее не интересует, кто эта «другая женщина». У нее в жизни уже были похожие ситуации – ей это не нравится.

В это мгновение на меня что-то нашло: ощущение всевластия и одновременно желания наказать самого себя. Я уже испытывал что-то подобное, это было похоже на инстинкт, которому было невозможно сопротивляться – я почувствовал непреодолимое желание успокоить ее, уверить ее в своих чувствах, которых я, к слову сказать, не испытывал. Я говорил ей – зная, что это не так, – что наши отношения очень важны для меня и не было никакой другой женщины, что она потрясающая и ей не о чем волноваться.

Это была демонстрация моей страшной слабости, и, столько же, огромной силы Марины. Но самым удивительным был тот способ, который я выбрал, чтобы успокоить ее. Ну, как я мог устоять против выражения ее глаз – полных ревности и неподдельного страдания, глядящих без всякой надежды в сторону тумбочки. А на тумбочке стояла небольшая фотография – сейчас, при свете дня, мне удалось ее как следует разглядеть. Со снимка, улыбаясь, глядел Раффаэле в белом смокинге шестидесятых годов. После моего лживого признания в любви мне показалось, будто он заулыбался еще шире. Накануне вечером, когда я трахал его дочь, вид у него был рассерженный. Все это говорило о том, что с головой у меня не очень, что в ней роятся призраки людей, не имевших никакого отношения к моей жизни.

8

Не могу сказать, что Лука сразу пропал из моего поля зрения. Конечно, мы больше не висели на телефоне целыми днями, как это бывало раньше. Несмотря на внешнее безразличие и демонстративный отказ от радостей жизни, его злость на людей вроде меня говорила о том, что Марина была ему далеко не безразлична. Возможно, эта история задела его самолюбие или он по-прежнему испытывал влечение к ней, а может, дело было в социальном статусе, который ему давало общение с Мариной. Естественно, он был очень зол и, естественно, надеялся, что никто этого не заметит.

Мы не виделись с того ужина у Марины. А потом он разыскал меня и заговорщицким тоном спросил, как все прошло. Именно этот тон меня и насторожил, я не мог понять, к чему он клонит. Если он до сих пор неровно к ней дышит, то почему, спрашивается, он пытается выпытать у другого мужчины такие подробности? Однако, чтобы разгадать логику Луки, одних вопросов было недостаточно. Зная его сложный характер, я не находил ответа. Я уже давно догадался, что у Луки бывали приступы некого нарциссического самобичевания. В эти моменты он будто бы убивал часть себя, вместе с ней уничтожая собственную боль. Может, он и не отдавал себе в этом отчета, но в его поведении было что-то пугающее. От подробностей о себе и Марине я ушел расплывчатым: Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду… И тут же перекинулся на тему классических папенькиных сынков, жизнь которых складывалась в тысячу раз проще, чем у него, особенно в смысле карьеры. Странно, но горечь, остававшаяся у меня после наших разговоров, почему-то удерживала меня от того, чтобы избегать его. Меня даже привлекала его злость на весь мир, ведь именно это отличало его от большинства людей, которые были всем довольны, не задумывались о настоящем, еще меньше размышляли о будущем, как будто бы это равнодушие могло уберечь их от превратностей судьбы. Лука по-своему встряхивал меня, и потерять его, с его занудством и едкими подколами, казалось мне невозможным.

В эти дни в Риме была еще одна лучшая подруга Марины, еще одна сестра в горе и в радости, еще одна из серии без ее поддержки, поверь мне, Андреа, я бы не выжила… И потом, знаешь, за эти долгие полтора года в Милане, она всегда помогала мне, они с Марией Терезой всегда были рядом. Теперь она расходится с мужем, и я должна быть рядом с ней… возможно именно ей я обязана своим счастьем с тобой…

Шанталь Верри – самая чувственная женщина из всех, которых я встречал. Большие кроткие глаза лесной лани, головка, обрамленная густыми волосами цвета меди, ослепительно белая кожа, крепкая попка, идеальные ноги и чувственный голос. От нее невозможно было отвести глаз – ее нагловатый, лучистый взгляд, губы, которые, растягиваясь в улыбке, не теряют своих очертаний, и походка, полная естественной гармонии и легкости, будто ее ноги едва касаются земли в неведомом танце. Шанталь работала журналисткой на том же самом кабельном канале, а теперь… она расходится с мужем.