Чтение онлайн

Уже в следующую минуту мы оказались в ее спальне с индийским ковром у изголовья кровати. Марина позволяет себя раздеть: в моем воображении я представлял ее себе как инициативную женщину, способную на самостоятельную игру. Впервые я столкнулся с проявлением ее консервативности. Потом я пойму, что это качество будет всегда преобладать в ней в критические моменты, потому что консервативность – отличительная черта ее характера.

Несмотря ни на что, она оказалась на удивление горячей, хотя и не собиралась выступать на равных с партнером. Я сам раздевался и ее раздевал. Она не хотела казаться доступной женщиной, стремилась заставить меня хоть на секунду вообразить, что между нами должно было произойти нечто большее, чем просто секс. Но я привык к Марте, бывшей в постели очень требовательной, к ее нежеланию быть ведомой и, если говорить напрямую, нежеланию быть снизу. А с Мариной все было легко, и не надо было терпеть и ждать, пока она начнет получать удовольствие. Она сразу кончила, потом еще и еще. Ее хриплые стоны, то, как она умоляла меня не останавливаться, как повторяла мое имя, извиваясь в долгой сладостной судороге, позволило мне почувствовать себя самым удачливым жеребцом на свете.

Из этой длинной ночи мне особенно хорошо запомнились ее странные манипуляции с моей спиной после секса. Они были почти нежными и походили на танец – ее руки то сжимали мою спину, то разжимали, и это повторялось в ритме сексуальных движений – как будто пережитое только что вместе еще длилось по инерции, словно маятник, который, снижая скорость ударов, не уменьшает их частоты. Эти теплые объятия рук, смыкавшихся на моей спине, оставили ощущение, которое – даже сейчас, когда ее уже нет в моей жизни, – крепко засело в глубине моей памяти как нечто непревзойденное. Я не спрашивал, почему она так делала, просто наслаждался этими ощущениями.

Для нее секс был чем-то священным. Ее ноги и фотография на тумбочке. Ноги у нее были не очень, я вспомнил слова Луки о том, что снизу не то, что сверху, грудь – ее главное достоинство. Но эти слова сразу стерлись из памяти, как только мой взгляд наткнулся неожиданно на черно-белую фотографию ее отца в молодости. Эта вещица из тридцатых годов стояла на тумбочке около Марины, которая лежала, показывая мне свою красивую попку. Казалось, что улыбающийся родитель с глазами, как у дочки, наблюдал за нами. Это – единственное, что выбивалось из стиля Марины. Или это была другая сторона ее жизни?

6

Понимаешь, сегодня вечером меня пригласили друзья, я бы рада взять тебя с собой, но не хочу, чтобы ты что-то не то подумал…

Так, на следующее утро после нашей первой ночи, она балует меня завтраком, приготовленным исключительно из натуральных продуктов и сервированном в винтажной посуде ее родственницы на индийском столе. Одновременно Марина начинает сплетать и расставлять вокруг меня свои тонкие сети. Я, кажется, был для нее заветной мечтой – она постоянно пыталась меня задобрить, говорила, что я ей очень нравлюсь и что ей было очень хорошо. Похоже, она почувствовала, что именно лесть нужна мне сейчас больше всего, и в то же время внимательно и аккуратно готовилась замкнуть огромный круг, заперев меня в своем удивительном мире. (Может, ее объятия после секса тоже были из этой оперы?) В тот момент я еще не догадывался, что все ее поступки были лишь отражением уже начавшейся военной операции по захвату моего свободного пространства: ее друзья внезапно стали моими, ее чувство прекрасного так же внезапно стало моим, и ее планы на будущее неизбежно должны были превратиться в мои. Я должен был все ассимилировать, проглотить все то уникальное, что было связано с Мариной, и сделать это частью себя. Преступная ассимиляция, единственным настоящим виновником которой был не кто иной, как я. Причем иногда я это ясно осознавал.

Добровольно попадая в ее маленькие ловушки, я отвечал банальным:

– А почему я что-то не то подумаю о тебе?

– Потому что мои друзья немного странные.

Я отвечаю в заданной системе:

– Но, Марина, ведь я их уже видел…

– Да, но в этот раз все немного по-другому, – отвечает она с едва заметной улыбкой. – Например, Марианна фотографирует интерьеры, у них с ее бывшим студия, где они снимают мебель для толстых журналов. Прожив вместе десять лет, они оба обнаружили, что их больше интересуют однополые связи. Теперь у каждого свой партнер, сегодня ей исполняется сорок, и она устраивает вечеринку… Это, как бы тебе сказать, не самое приличное место, но она моя подруга, я ей дорожу и… я была бы рада пойти туда с тобой.

– О’кей, – я изобразил смущение, которого на самом деле не испытывал, оставляя себе право пойти с Мартой тем вечером на вечеринку моего коллеги.

С Мартой, которую позже я встретил в кабинете министерства. С Мартой, которую, несмотря на ночь с Мариной, я все же не хотел забывать. С Мартой, для которой еще недавно я готов был сделать все что угодно и отказаться от чего угодно. Это ради нее я пошел в магазин «Интерфлора» и потратил десятую часть своей жалкой римской зарплаты, чтобы водрузить огромный букет красных роз в номере лондонского отеля в честь ее первой командировки заграницу. Ради нее я бросил Бенедетту после семи лет совместной жизни. Бенедетта до сих пор не пришла в себя, хотя прошел уже целый год. Бенедетта постоянно искала со мной встречи, требовала объяснений, обвиняла меня в том, что я бросил ее на произвол судьбы, ничего не объяснив, – но она мгновенно прозрела, как только увидела меня у дверей моего дома – я обнимался с Мартой. Бенедетта даже сейчас, несмотря на то, что ей все известно, все равно спрашивает меня, что ей делать со своей жизнью, она уже не пытается затащить меня в постель, а просит только нежности… А нежность мне нужна была от Марты, а не от Бенедетты, использовавшей мое ощущение вины как средство, которое должно было вернуть мне чувство ответственности – как она это понимала, ответственности, которую мы взяли на себя, поклявшись в вечной любви друг к другу в Оксфорде много лет назад. Наши судьбы случайно пересеклись, когда мы поехали учить язык. Она, Бенедетта, была для меня и подругой, и сестрой, и доверенным лицом, а в мрачные годы моей жизни неизменно поддерживала меня во время всех моих воображаемых провалов.

Бенедетта не исчезла из моей жизни: она названивала мне как сумасшедшая все утро, пока я был еще у Марины, чтобы спросить, могу ли я как-то помочь ей отвезти ящик оливкового масла из загородного дома как жест благодарности ее профессору международного права. Обрадованный тем, что в моей жизни появилась Марина и стремясь избавиться наконец от постоянного чувства вины, я ответил Бенедетте, что не знаю, чем ей помочь. Бенедетта в ответ заскулила, как раненый зверь, ненавидящий этот жестокий мир, о существовании которого она в своем правильном детстве и юности даже подумать не могла.

Эти смешанные мысли и воспоминания стучали в моей голове в то утро, когда Марина, бравируя показным безразличием к моему телефонному разговору с Бенедеттой, продолжала рассказывать мне про Марианну, про ее лесбийскую историю. Про ее странного брата, который любит заявляться непрошенным гостем на все передачи. У него длинные густые черные волосы и ожерелье из презервативов, и он любит кричать, что объявляет Ватикану войну. И вот, в этом состоянии светлой меланхолии, я почувствовал неудержимое и сильнейшее желание порвать с прошлым, и это желание было точно связано с Мариной, ее энтузиазмом и желанием быть обыкновенной. Она казалась мне человеком, лишенным психологических заворотов, она просто любила все красивое, ее мучительные, но результативные усилия удерживать вместе круг ее друзей, ее спасательный круг от одиночества, то, что она предложила мне пойти этой легкой дорогой – все это влекло меня, даже если я и не отдавал себе в этом отчета. Я сравнивал этот путь со сложной дорогой, пройденной в учебе-работе вместе с Бенедеттой, с еще возможным вариантом наладить серьезные отношения с Мартой – и все это казалось мне тусклым, бесцветным и непривлекательным. Может, тогда-то я все и решил? Может, именно тогда у меня исчезли даже намеки на сопротивление и я с ошеломляющей легкостью соскользнул в мягкие и ритмичные объятия медленного танца, отвечая на желание Марины?

7

– Мне у тебя хорошо.

– Серьезно?

– У тебя уютно, этот дом показывает твою суть, кажется частью тебя… соответствует твоему вкусу.

– Это подарок моей матери. Правда, мне пришлось немного надавить на нее: я попросила его как условие моего возвращения из Милана – наверное, она боялась, что иначе я не вернусь, и поэтому ее легко было убедить.

Соперничество, подчинение, обожание, ненависть или притворная нетерпимость – какими были их отношения на самом деле? Когда Марина начинала говорить о матери, у нее как будто бы открывалось второе дыхание, неведомые силы оживляли ее. По рассказам Марины, ее мать – женщина властная, активная, одаренная, умная и, разумеется, очень, очень богатая. Когда о ней впервые зашла речь – тогда, в первый вечер, в ее словах звучала дочерняя гордость за мамин дом, – Марина стремилась подчеркнуть финансовое благополучие, которым, должно быть, обладала эта женщина. Говоря о своей квартире, Марина не удержалась от того, чтобы не подчеркнуть, что ее жилище может показаться очень маленьким по сравнению с тремя сотнями метров, на которых жила ее мать – буквально через несколько домов, на той же самой улице.

Затрагивая тему полной приключений личной жизни Адрианы, она не скрывала своего восхищения женщиной, которая в семьдесят лет была в третий раз замужем за человеком на несколько лет младше ее. В третий, да, именно в третий раз она вышла замуж чуть меньше года назад, и Маринино запутанное сознание до сих пор продолжало анализировать этот факт. Размышляя об этом, она невольно выдавала в себе черты, унаследованные от матери.

Адриана, – с напыщенной гордостью рассказывала она, – оставалась вдовой дважды, причем первый муж, отец Марины, умер, когда дочери было девять лет. Раффаэле Начеди, молодой, вполне успешный адвокат из Рима времен «Сладкой жизни»[15], был сыном от первого брака «отца-основателя» их семейства, родом из Кампобассо.[16]