Чтение онлайн

Протягивает мне руку с не слишком убедительным безразличием, за которым проглядывает желание продемонстрировать, как превосходно она умеет устраивать такие приемы. Казалось, что она посылала мне сигналы вроде о’кей, раз уж ты здесь, посмотрим, что ты из себя представляешь, но не надейся, что мне кто-то нужен, к тому же, прошу прощения, у меня много дел, и это ужин для моих друзей, с которыми я хочу провести вечер.

Лука был какой-то притихший, пока не появилась Валерия, подруга Марины – милая, но немного стеснительная. Я продолжал изучать саму хозяйку – она все время двигалась очень элегантно, причем эта элегантность была какой-то не совсем естественной, а немного демонстративной, как бы призванной подтвердить, что у Марины с образованием и воспитанием все в порядке.

Так за пустыми разговорами тянулось время, и, казалось, ничего не предвещало, как вдруг, совершенно неожиданно, на глазах десятка человек, которые, кстати, и друзьями-то не были, она неожиданно подошла и села прямо передо мной со словами: Смотри-ка, да ты просто красавец! А кто ты вообще такой? Почему ты дружишь с Лукой? Чем занимаешься?…и ботинки у тебя офигенные!

Я был очарован ее непосредственностью, и мне понравился ее напор. Я решил ей подыграть и сказал, что ботинки – обычные Samsonite,[8] а потом добавил с видом знатока и щепоткой иронии, что это ботинки new style[9] – ну, чтобы ничего не испортить и выглядеть обычным американцем в удобных ботинках!

«Они такие элегантные, – продолжает она, полушутя, и демонстрируя, как легко она ведет светскую беседу, – а каково это, быть дипломатом? Наверное, нужно много ездить по миру?»

Я отвечаю более или менее в том же тоне, и мы понемногу сближаемся. Она смешит меня и нарочито бомбардирует мое эго своими комплиментами, которые я, чтобы не впадать в банальность, якобы игнорирую. Я спрашиваю о ее работе – о том, что я и так знаю, – и она объясняет мне, что телевидение в Милане ей надоело и она предпочла бы вернуться в Рим, потому что лучше заниматься новостями, чем объяснять журналистам – своим же коллегам, понимаешь? – политику компании, на которую она работает.

В таком тоне мы продолжаем разговор: все остальные внимательно слушают и изредка вставляют реплики. Для Марины они, как окружение королевы, – это я понял много времени спустя – они собрались там только потому, что ей было нужно, чтобы в доме был кто-то, кроме нее, кто-то, для кого она приготовит кулинарные изыски и перед кем сыграет роль идеальной хозяйки дома, в котором нет мужчины. А главное – ей нужен был зрительный зал. Но тем вечером, в конце марта 1998 года, мне больше нравилось находиться у Начеди, чем строить с Мартой несбыточные планы на будущее, убеждая в который раз любовницу, что я ей подхожу, что мы будем счастливы и что у нас все будет хорошо. Я устал от вечеров, которые приходилось ожидать, как чуда, устал от того, что она меня ни во что не ставила. Легкость, с которой я болтал с Начеди, ощущение себя в центре внимания да еще рядом с такой, как Марина, – это было слишком приятное искушение.

Уже уходя, я заметил Луку: он тоже выходил с парой друзей, которые обещали подбросить его домой. Вид у него был какой-то встревоженный. Как-будто он не до конца разобрался, кем была для него Начеди: одной из женщин, с кем он однажды переспал, или чем-то большим. Его вид говорил о том, он еще не совсем уверен в истинности своих «братских» чувств к Начеди.

Поэтому я был удивлен, когда через пару дней именно он позвонил мне в офис и сказал, что Марина справлялась обо мне. По его мнению, я должен был ей позвонить.

3

С Мартой все было по-прежнему.

Меня по-прежнему не оставляло ощущение, что именно Марта – моя женщина, но постепенно и другие мысли приходили мне в голову, – например, что оставь я ее в покое, встречайся я в это время с другими женщинами, она бы меня больше ценила. В общем, первый раз в жизни появившееся желание «любить и обладать», которое заставило меня на какое-то время забыть о себе и своих удовольствиях, завело меня в полный тупик… Я вообще начал сомневаться в том, что я в состоянии создавать нечто новое. Тут я ошибался…

Прошла еще пара дней, я опять стал встречался с Мартой. Но мое поведение разительно изменилось – раньше я ловил каждый ее знак, а теперь смотрел на нее с относительной – пусть даже весьма относительной – отстраненностью. Почти сразу после того как я встретил Марину, пришло осознание простой вещи: на Марте свет клином не сошелся.

Наступила очередная суббота – день, с которым в последнее время были проблемы. Я разрывался между желанием провести этот день с Мартой (чаще всего это не получалось) и привычным для меня – сложившимся еще для нас с Бенедеттой, моей бывшей – посещением кино или ужином с друзьями (теми друзьями, которые после окончания нашего романа остались только ее друзьями).

Ничего не решив, я захотел порадовать свою мать и поехать к ней на обед за город. Я всегда с радостью вижусь с ней, особенно с тех пор, как переехал в свою «конуру» в центре – как называет ее Марта, – а маму охватила паника, которая никак не проходит. На самом деле, как это часто бывает, мама переживает скорее за себя, за то, что в этой жизни она оказалась прежде всего только матерью. И теперь, когда этот этап – эпоха матери – в ее жизни уже позади, ей приходится совсем не сладко. Путем переживаний она противостоит этому натиску жизни, инстинктивно защищается от болезненных и запоздалых, но таких необходимых открытий в самой себе. Она изо всех сил старается уйти от радикальных перемен, лишь по инерции продолжая двигаться вперед.

Окончание моего романа с Бенедеттой, помимо всего прочего, заставило маму еще больше сосредоточиться на моей жизни, забыв о своей. В ее глазах то, что мы расстались, и я открыто вернулся к активному поиску женщины (откровенно говоря, поиск и не прекращался, несмотря на семь долгих лет отношений), было серьезной проблемой. Когда я рассказал ей о Марте и о том, что у нее закончился предыдущий роман, она заявила, что эта женщина совершенно мне не подходит. Конечно – любая женщина, не такая хрупкая и беззащитная как Бенедетта, всегда будет восприниматься моей матерью как соперница. Мама примет лишь ту, которая будет похожая на Бенедетту, которую она знала, с которой часто общалась, с семьей которой была знакома: Бенедетта ведь как родная, она из семьи юристов и учится на юриста, хочет выйти замуж и продолжить семейную традицию, родив нескольких ребятишек, которые, в свою очередь, тоже продолжат эту удивительную, правильную, предсказуемую и в целом безупречную семейную традицию. А эта, новая, которая еще недавно с кем-то жила, бесстыжая нахалка, которая и не думает отстать от меня – как она, отягощенная грузом вины, может стоять рядом со мной, столь безупречным и бесценным?! В воображении моей матери эта женщина – крайне опасная стерва.

Забавно и в то же время любопытно наблюдать, до чего же женщины могут дойти в своей ненависти друг к другу. Моя мать первая начала бороться за свою независимость, она так и не смогла смириться с домостроевскими порядками в папиной семье, где свекровь указывала молодым, что им делать. И мне кажется полным бредом, что она – поставившая целью своей жизни стать независимой от мужа – так и не выслушав меня до конца, считает шлюхой ту, что живет с одним, потом бросает его и сходится с ее драгоценнейшим сыночком. Возможно, все меняется с возрастом, появляется страх, что ты потерял авторитет в глазах собственных детей. Мне это непонятно. В тот момент эта история меня раздражала, и я старался возвести вокруг своей личной жизни надежные стены. Мне казалось очень смешным, как моя мать задавала мне наводящие вопросы: в них, простых по форме, легко читался скрытый подтекст. Она металась в лихорадочном поиске (который был, на самом деле, блужданием впотьмах) по новой гипотетической дорожной карте моей жизни, пришедшей на смену четко заданному маршруту будущего вместе с Бенедеттой. Возможно, подлинная ирония заключалась в том, что я сам в это время тоже пытался нащупать новый путь, двигаясь вместе с Мартой и ошибаясь на каждом повороте.