Лунные часы
Шрифт:
– Это он по - английски, - перевел я хмуро, - Что означает "никогда".
– Что "никогда"?
Этого Ворон не стал объяснять. Только вяло, без выражения повторял:
– Невер мор. Невер мор. Белая Ворона.
Видимо, бедняга сошел с ума. Немудрено, конечно, когда ты всю жизнь был Черным Вороном, Который Всегда Прав, а тут весь мир твердит, что ты - Белая Ворона, что ты вовсе не права, что ты - вовсе не ты, и даже твой хозяин от тебя отрекается. Ох, до чего было тошно!
– Невер мор. Я - Белая Ворона.
– Хочу Белую Ворону! Хочу в свой зверинец!
Это кричал толстопузый мальчишка, который вбежал в коридор, волоча за собой на веревке такую же пузатую бутылку с себя размером.
– Сам ты Белая Ворона! Это наша птица, она больна. Отвали!
– Хочу-у! Дайте! Я Федот!
– Федот, да не тот. Отвали, тебе говорят.
Я пнул его совсем легонечко, а Федот так завизжал, что на люстре зазвенели подвески, а Волк ощетинился и оскалил зубы.
Мальчишка визжал, вопил, топал ногами, и его вой оказался посильнее волчьего. Дверь, за которой шел Разговор в Пользу Бедных, распахнулась, из нее посыпались Круглые Дураки, и к мальчишке.. А тот залез в свою пузатую бытылку и оттуда продолжал вопить. Из восклицаний да причитаний я понял, что Федот царицын сын и что Ворона у нас все равно отберут.
– Я Белая Вор-рона! Невер Мор.
Я взял Ворона на руки и шепнул.
– Лети-ка назад к Чьейтовой Бабушке. Она тебе скажет, кто ты н самом деле. Ведь она всезнающая!
Ворону мое предложение понравилось. Он оживился, каркнул, забил крыльями и выпорхнул в окно. Федот взвыл пуще прежнего. Стражники бросились к нам. И вдруг откуда-то сверху послышалось грозное:
– Замрите, Дураки! Пусть гости из мира Людей войдут.
Мы с Петровой вошли в зал заседаний.
Раскрасавица-царица сидела на троне. Длинное черное платье, золотая корона на золотых локонах, лицо даже на настоящее непохоже, до того красивое. Говорила царица как-то странно, одними губами. Она сказала, что рада приветствовать в своем царстве гостей из Мира Людей. Что она нас, так и быть, пропустит к Лесу. Но мы, со своей стороны, должны ей обещать, что, когда вернемся, расскажем людям, какое у нее замечательное и правдивое царство.
Тут меня и прорвало. Так приятно было после истории с Вороном отвести душу, что я , не обращая внимания на предостерегающие гримасы Петровой, заявил, что в Непроходимой Глупости ничего замечательного нет. И вообще - что это за страна, где дважды два - пять, где на неделе - одни рабочие пятгицы и нет права на отдых, где дураки едят пироги, а умные - объедки, где у всех хата с краю и даже Черному Ворону врут, будто он - Белая Ворона, и все такое.
Говорил я, говорил, а у царицы на лице по-прежнему ничего не изменилось. Ни удивления,ни возмущения, ни гнева... Будто я не с самой царицей общаюсь, а с ее портретом.
Мне стало не по себе, и я замолчал.
– Кто ему позволил выйти из дворца? Господин Держатель Ухо Востро!
Из-под трона выполз господин с огромным торчащим ухом, похожим на лопух.
– Не могу знать, Ваше Сверхсовершенство! Расследую и доложу. Виноват, Ваше Сверхсовершенство! Вы сегодня прекрасны, как никогда, Ваше Сверхсовершенство!
– Ладно, ладно, - голос у царицы смягчился, - А ты, Качалкин? Ты тоже находишь, что я - раскрасавица?
– Нахожу, - сказал я, - Вы даже красивее Стакашкиной из шестого "А". Но все равно внешность не главное.
А Петрова как-то странно на меня взглянула, хмыкнула, но промолчала.
– Так как мы поступим с этими Умниками?
– спросила царица Держателя Уха Востро.
– Предлагаю вправить мозги, Ваше Сверхсовершенство!
– Не годится. Что тогда про нас подумают в мире Людей? Нет, раз уж они так хорошо изучили наше царство, то...пусть признают и наши принципы!
– Сверхглупо, Ваше Сверхсовершенство!
– восхитился Держатель Уха Востро.
– Что признать?
– спросил я, - Что дважды два - пять?
– Что дважды два - пять, что на неделе - семь пятниц и ни одного выходного, что черное - это белое, а белое - черное, что порядок, при котором Дураки едят пироги, а умные - объедки - и есть подлинная демократия...
– И что наша царица - раскрасавица, - закончил Лопоухий.
– Тем более, что с последним утверждением вы уже согласились, - улыбнулась голосом царица, - Подумайте. Мы с господином Держателем Уха Востро даже выйдем покурить, чтобы не мешать вам думать.
Мы остались в зале одни.
– Ну, Петрова?
– Слушай, может, признаем их дурацкие принципы, и дело с концом?
– И у тебя повернется язык подтвердить, что дважды два - пять? Что ты восхищаешься порядками в стране, где нет права на отдых?
– Ой, не знаю. Но зато... Зато мы отыщем Тайну и спасем нашу страну.
– Значит, ври, предавай свои убеждения, лишь бы добиться своего? А еще пионерка!
– Так я разве для себя?
– закричала Петрова, - Мы же для всех ее ищем! Для человечества!
Неужели права Петрова? Нет, не права! Я вспомнил Ворона, какую-то там птицу надоедливую, и как мне было скверно. А ведь я его тоже предал "для дела"!
– Нет, Петрова, - сказал я, - Тайна. С ней мы даже фашистов победили. Это что-то такое...Разве можно, чтобы такое - и вранье? Чтобы такое - и подлость?
– Ладно, решай сам. Я - как ты, - сказала Петрова.
Так она всегда говорила, когда мне удавалось ее в чем-то убедить.
– Ну что ж, с вами все ясно, - по-прежнему улыбаясь прекрасным лицом, но ледяным голосом сказала царица, когда мы ей сообщили наше решение, - Пусть войдут остальные.
Вошли Суховодов, Макар и Варвара.
– Ваши спутники отказались признать замечательные принципы нашего демократического царства, - объявила им царица.
– Поэтому мы вынуждены их задержать. Их задержим, а вас пропуситим. Вот такие пироги. Идите себе спокойненько к Лесу, и желаю вам найти то, чего вы ищете.
Все трое молча смотрели на нас с Петровой.
– Так надо, ребята, - сказал я, - Мы иначе не могли. Не обижайтесь, ладно? Идите к Лесу одни. Забирайте Вылка и идите.
– А как же вы?
– А они пусть подумают, - сказала царица, - У них еще двенадцать лет в запасе.