Чтение онлайн

Тётка Марья пообещала зайти проведать да по хозяйству помочь, а мать, спотыкаясь, пошла в дом. И всё ей казалось, что под ноги попадаются те предметы — топор без топорища, ломик, лезвие ножа, странным образом за ночь изорванная рубаха.

— Сынок… сынок, давай рубаху, я сама зачиню, уберу. Ты чистую надень. И штаны оттрепли , люди-то увидят — срам, что подумают… — и умолкла, ожидая, что скажет сын.

Но он не говорил ничего, набычился, по бокам рта заметны стали упрямые бугорки.

Мать, больше не в силах таиться, заговорила часто-часто с отчаянием, любовью и страхом за сына:

— И езжай, бога ради, из села побыстрее, сей же час, вертайся на заимку! Хлеб возьми чёрствый, какой есть. А это, — она показала на инструменты, — я сама спрячу, никто не найдёт. Слышишь? А если встретишь кого, говори: «Мать, мол, болела вечорась, я, мол, от неё не отходил никуда».

Костя порывисто взглянул на мать с удивлением и благодарностью.

Не успел собраться в отъезд, как прибежал Стёпка. Зашептал взволнованной скороговоркой:

— Слыхал про партизан?

— Ага.

— Офицер теперь кричит: «Из-под земли их найду!» Солдат по дворам послал. Федька грозит застрелить, как узнает, кто пособил им уйти. Тут не нашего с тобой ума нашлись люди, не то что ты — «ключи», «ключи»…

— Да я просто так спросил вчера. Нам бы сроду и не суметь этакое сделать. Твоя была правда. Теперь уж, Стёпка, — тут Костя серьёзно взглянул Стёпе в глаза, — теперь ты хоть никому не болтай про наш вчерашний разговор. А то ещё потянут тебя. Скажут, раз у тебя ключи, так дело твоё нечисто.

— Что ты?! Никому не скажу!

Груня вяжет перчатку. Фасонную, узорчатую перчатку из тонко пряденной шерсти. Мало кто в селе умеет связать такую, заказывают мастерицам. Вот нужда и сделала Груню мастерицей. Грунины руки, отвыкшие от грубой работы, то быстро-быстро шевелятся — пальцы ловко перебирают спицы, подхватывают петли, то вместе с вязаньем неподвижно замрут на коленях, отдыхают.

Тонко звякает упавшая на пол спица. Дзиньк! — другая как бы сама собой выдёргивается из вязанья. И каждый раз Костя, сохраняя серьёзность в лице, церемонно держа спицу за самый кончик, возвращает её Груне.

Что за напасть — целый ряд петель спустился, всё спуталось! Опять тонко звякает упавшая спица.

— Костя! Не трожь!

— А чо я? — Костя невинно смотрит на Груню. — Я ничо.

Звонкий шлепок достаётся Косте по руке.

— Не озоруй, слышишь!

Снова две спицы выпорхнули из вязанья и бряцнулись где-то возле самой печки…

Костя мешает Груне работать, а она, вместо того чтобы сердиться, хохочет. Бледное лицо порозовело, глаза блестят.

— Неймётся тебе? Ну, гля-ди-и ужо! Сейчас тебя веником! — Она рывком спрыгивает с лежанки и сразу же с коротким «ох» съёживается, морщась от боли.

И снова на лежанке, откинулась на подушку и кучу тряпья, чтоб повыше была голова. Глаза на серовато-бледном лице светятся отрешённо и печально. Чужая перчатка не вяжется, и Костя, тревожно глядящий на Груню, не трогает больше её спиц.

— Вот уж сколько раз так: забудусь, встану, и хоть кричи. Внутри всё болит. Помру я, знать-то…

— Болтай! Пройдёт хворь, ещё как бегать будешь. Скорей бы сельсоветы вернулись — к докторам бы тебя хорошим свезти, в Каменск, а то бы даже в Ново-Николаевск или Барнаул. Сразу бы вылечили.

— Приводила мама из Корнеева бабку-пошептуху. Чего-то она шептала, побрызгала. А потом рассерчала, что мало заплатили. Сказала: «Так подохнет, не приду боле». И не помогло ничего. Да и где же помочь — ведь били как, насмерть убивали…

Костя подавленно молчал. Солнечный луч, падавший из окна прямо на него, освещал отросшие неровными косицами тёмные волосы, запавшие глаза, горько опущенные губы.

С тех пор как в село приезжали каратели, а Груню чуть живую мать унесла из поклоновского дома, Костя очень переменился. Стал угрюмее, будто старше. Уже после того, как ему удалось освободить из холодной Петракова и его товарищей, он тайно ходил к партизанам в бор — ещё раз проситься, чтоб взяли в отряд. Гомозов не взял, отправил домой. Велел ждать: если понадобится, позовут или дадут задание.

Костя ждёт. Всякий раз, когда видит, какой стала Груня после поклоновского допроса, делается совсем хмурым.

Со спицами он балует не потому, что ему весело, а чтоб она развеселилась, посмеялась хоть немного. Груня же Думает — он оттого такой, что ему скучно сидеть вот так и слушать её жалобы. Вот сейчас встанет и уйдёт, а она опять одинёшенька останется в избе… С неосознанной женской хитростью, стараясь удержать его возле себя, она улыбается как можно беспечнее:

— Да ладно, вот уж и не болит. Ты скажи-ка лучше, догадаешься, нет, кому эти перчатки вяжу?

— А кому?

— Угадай! Приданое. У невесты сундуков наготовлено — не перечесть, а сверх всего ещё перчатки занадобились нарядные.

— Дак невест, поди, сколько в селе, откуда узнаешь?

— А ты угадай.

— Стой, стой. Говоришь, сундуков много? Лизка это. Попова дочка!

— Догадался! Иль знал?

— Слыхал чего-то.

Груня оживлённо заговорила о новости, которая её очень занимала в эти дни. Она ахала, вскидывала тоненькие брови над своими ясно-коричневыми глазами, разводила руками. Совсем как взрослая пореченская баба, которая, рассказывая соседке особенную новость, разыгрывает при этом целое представление.

— Пятеро баб у них уже который день убираются да припасают всё. Наша мама с Катькой маленькой тоже ведь тама. Вчера целый день гусей щипали. Жених-то, говорят, чуть не весь свой отряд на свадьбу привесть обещался. Матушка сказывала моей маме: ты, мол, Катерина, старайся получше, знаешь, какие люди будут. А уж какие такие люди? Знамо, каратели, кровопийцы. Сами-то давно чёрту души продали, и гости такие же. А Лизка-то совсем и не плачет, будто так и надо… Жених-то, Граев, поручик, чистый сатана! Людей сколько поубивал, а ей хоть бы что. Он, говорят, сам из-под Каменска. Дом богатеющий! Неужто так на богатство его обзарилась Лизка? Как выйдет замуж, так ведь сразу хозяйкой, купчихой станет. И, поди, прислугу бить будет…