Чтение онлайн

…Значит, здесь и был суд. И казнь здесь. Костя задумался, глядя на берёзы, принявшие от заката тёплый цвет топлёного молока, на небо сквозь них, всё рябенькое, почёрканное мелкими штрихами верхушечных веток и редкими дрожащими крапинками не успевших облететь листочков.

Косте явственно представился тихий, тёплый полдень. Сюда со стороны Поречного подъезжает тройка, в бричке дядя Пётр с товарищем, оба в золотых погонах, «кучер» и напыженный от гордости Поклонов. Останавливаются на затенённом повороте, на краю лесочка, сходят с брички. Дядя Пётр читает приговор, и потом…

Внезапно ужас охватил Костю. Он не хотел представлять, что было дальше. Резко дёрнул поводом так, что уздечка рванула губы коню, толкнулся о слишком близко стоящую берёзку. Та качнулась и сыпанула на Костю семенами. Но пока они, лёгонькие, достигали земли, его на этом месте уже не было. Костя погнал коня, не смея оглянуться, как будто в роще всё ещё оставалось то пугающее, о чём даже думать было страшно.

По естественному, присущему всем здоровым натурам стремлению отдалить от себя тревожные мысли, Костя стал воображать, как было бы хорошо, если б не было на свете ни восстания богатеев, ни капитана Могильникова, ни чёртова письма-доноса Поклоновых. Полоскался бы сейчас над крышей сборни-сельсовета весёлый красный флаг, председатель Игнат Васильевич хозяйничал бы, чтоб всё по справедливости, дяденька Мирон Колесов похаживал бы по своему двору, а из кузни Арсентия-кузнеца доносился бы разговорчивый перегук молотов. Бегала б здоровая и невредимая Груня, а ему, Косте, не надо было бы показывать дяде Пётре в офицерских погонах дорогу к поклоновскому дому для того дела. Хорошо бы…

Костя тоскливо вздохнул. Но тут же рассердился на себя: пожалел бешеного волка! А он людей жалел? Колесова! Груню сам чуть не до смерти! Гад! За Груню их всех так же бы надо!

Ожесточённо сплюнул и сердито оглянулся на рощу, оставшуюся позади. Ничего пугающего в ней больше не виделось. Берёзы покачивали безлистыми макушками, тёмными на фоне рдеющего заката…

Потом они вместе со Стёпкой, которого Костя встретил на улице, шли к Костиному дому, ведя за собой Танцора. У Кости на языке так и вертелся вопрос, что нового случилось в селе, пока его дома не было. Но не спрашивал: боялся услышать страшное о Груне. Вдруг тогда, когда он был у неё в последний раз, ему только показалось, что ей лучше стало, вдруг…

Но, по-видимому, ничего худого не случилось, Стёпа бы сразу сказал. А то болтает о том о сём. Интересуется, как поживает Костин заяц. Когда Костя притащил зверька домой, отец научил, как сделать лубки ему на лапу. Стёпа помогал Косте эти лубки делать.

— Когда бы косой прижился, подержал бы ты его ещё немного, пока совсем слиняет, — вот бы шапка важная вышла, ага?

— О, шапка! — возмущается Костя, но спорить не хочется, и он миролюбиво добавляет: — Мал ещё, какая шапка.

Внезапно Стёпа резко останавливается. Он вспомнил о чём-то очень важном.

— Ты, Костя, завтра дома будешь или сразу уедешь?

— Так сказал же, завтра поутру выеду. Как пораньше.

— Кабы мне с тобой можно было. Я б лучше с тобой уехал. Завтра ж партизан казнить будут. Ещё смотреть заставят. Не хочу я.

— Каких партизан? Кто казнить?

— Так ты ничего не знаешь? От я дурной! Споймали ж таки троих. Гляди, не самых ли главных. А я-то — трень-брень про всякое, а про такое сразу не рассказал. Думал, про это уже все знают…

— Так я ж на заимке был.

— Ну, так слушай. Подмёл я сегодня утром в сборне. Всё честь честью, убрался, выхожу, чтоб, значит, домой идти. А тут солдаты, ведут кого-то, связанных. А народу на улице ни души, как перемёрли все. Боятся же солдат, научены. Ну, и я себе назад пятки да в сборню, на крыльцо. Не скумекал того, что и они, может, туда же прутся. Когда гляжу, из переулка выходит тётка Матрёна Поклонова. Из церкви, что ли, шла, в чёрном платке. Идёт себе, ничего, только зырк — узнала кого-то. «Живой, живой! — это она закричала да как кинется прямо к солдатам. — Как же вы, кричит, ваше благородие, мужа-то моего бросили, а сами живы остались?» Те маленько приостановились. Я даже бояться перестал — подошёл поближе послушать. А она уж со старшим у солдат, с унтером, разбирается. «Зачем, говорит, вы их связали, ведь это офицеры. Я, говорит, точно, свидетельствую, вот этот усатый лично у нас был, в доме Поклонова. Тут, говорит, какая-то ошибка. — А сама усатому: — Сейчас вас отпустят, и вы пожалуйте ко мне, расскажите, как чего было»…

Но унтер отпускать усатого не стал. Пришли к сборне, этих, связанных, сразу в холодную. Тётка Матрёна тогда на унтера. «Вы знаете, говорит, кто я такая! Поклоновых богатство по всей губернии знают, а может, и дальше!» Ну, унтер и давай ей рассказывать, а я здесь же стою, слышу. «Никакой, говорит, это не офицер, а самый что ни на есть партизан. А коли он у вас в доме был и мужа увёз, так на тот свет и привёз». Значит, партизаны на лесничество налетели. Какие-то бумаги на порубщиков-штрафников, что ли, забрали. А солдаты с унтером невдалеке проезжали, услышали шум. Завязался бой. Солдаты-то все при оружии, а партизаны — кто с чем. Ну, и вышло: кто из партизан убежал, кого намертво уложили, а этого усатого — он начальником у них был — ещё с двумя удалось живыми взять…

Ты бы видел, Коська, что тётка Матрёна выделывать начала. На унтера кидается. «Отоприте, кричит, я его сама задушу! Решай его сразу при мне, кричит, а то я самому большому начальнику пожалуюсь, что ты разбойникам мирволишь! Я, кричит, куда хошь дойду! У меня казны хватит!» Унтер, видать, маленько её забоялся. Тут уж народ собираться начал, а тётка Матрёна…

— Какая она тётка! Душегубица, не лучше своего мужа, — перебил Костя.

— Я тебе рассказываю, как было. Утихомирилась она на том, что партизан отсюда никуда гнать не будут, а послали в волость за офицером — не захочет ли, мол, он чего выпытать у пойманных, раз это вон какие птицы. А тогда уж либо дальше их погонят, либо прямо здесь казнят, чтоб всё видели. Наверняка, что здесь кончат.

Костя зашагал дальше молча, угрюмо глядя себе под ноги. Стёпа проводил его до самого двора и сразу потащил в сарай.

Только здесь, разглядывая пустую корзину с прогрызенной дырой и намелко истерзанные лубки, заметил тревогу на лице товарища. По-своему понимая причину, сказал ободряюще:

— Заяц — это ж такая скотина, она ж дома никак держаться не хочет! Стоит из-за него так расстраиваться… Слышь, Костя? Чего ты на меня смотришь, будто век не видал?

— Правда, давно не видал, вот гляжу, — отвечал Костя. — Я хочу спросить у тебя, Стёпа… Стёп, дай ключи от сборни.

— Клю-клю-ч-чи?! — Стёпка поперхнулся. — Ты в разуме?

Костя молча смотрел на него в упор, и Стёпа, будто глухому, повторил:

— Ты в разуме? Там же часовой…

— Ну и что — часовой! Были бы ключи.

— А-га-а… О! — Похоже, Стёпа даже обрадовался тому, что вспомнил. — О, так ключи ж унтер взял, а ты у меня спрашиваешь. Я ж тебе сразу сказал — у унтера они. Откуда ж у меня?

— У вас запасный дома был. Помнишь, мы однова открывали, когда твой батька куда-то с ключами уехал.