Чтение онлайн

Груня уснула. Теперь можно и отойти от неё, приняться за дела, которые скопились за эти лихие двое суток. Но сделать этого Катерине не пришлось: нежданно-негаданно в дом пожаловала гостья — всё та же поклоновская стряпуха Ефимья. На плечах — шаль, под шалью спрятан узелок с гостинцами. Развязывает узелок, а сама болтает, болтает.

— Нашего-то хозяина с собой припросили офицера. Посадили рядом в бричку и повезли, пра-слово, — сыплет скороговоркой Ефимья.

А Катерина, слушая, пытается понять, зачем та пришла, в чём тут дело.

А дело было просто: Ефимью замучила совесть. Она сбрякнула хозяевам про кузнеца, хотя сама вовсе не была уверена, что у ворот видела именно его, Арсентия. Вечером того же дня усадьба кузнеца загорелась. Ефимья, хорошо знавшая нрав своих хозяев, не усомнилась, чьих это рук дело, и горько корила себя за долгий язык, за напраслину. Как женщина набожная, она очень боялась расплаты за грех, который совершила, и всё думала, чем бы его искупить. Когда же предоставилась возможность утащить кое-какие крохи с хозяйской кухни и принести сюда, она решила, что этим добрым делом как раз грех с души и снимет. Теперь она угрызений совести больше не чувствовала и, вполне довольная собой, болтала без умолку.

— Пра-слово, повезли хозяина. Да не энти, которые здесь с солдатами лютовали. Энти-то ещё вечор уехали. А сегодня, гляжу, ещё какие-то едут. Два офицера, с кучером, на тройке да сворачивают прямо к нашему двору. Хозяин как увидал, так было весь побелел. Не то испугался, не то что. А как они въехали да стали его нахваливать, так он тут и растаять готов. Особенно один нахваливал. Из себя видный такой, высокий и усы эдак завитые на концах колечками. Сама-то наша грибков им нести велит и яичницу жарить, и того, и сего. Велела ещё курицу имать, а они даже за стол садиться не стали. Уехали, и его с собой. Ну, угощение-то осталось, я подхватила кое-чего. На-ка вот, прибери, тут сметанка в горшочке, окорока кусочек — может, она чего съест.

— Может, и съест… А то что-то ничего не хочет.

Катерина со вздохом взяла узелок. Не радовал её этот гостинец из проклятого дома.

Ефимья покачивала головой, сочувственно вздыхала:

— Вишь, как оно. Не зря говорится: «Ешь, пока рот свеж, а завянет, ни на что не глянет»…

Ефимьиных гостинцев Груня есть не стала. Но попозже всё-таки запросила еды, да такой, какой сроду в доме Терентьевых не водилось:

— Мам, мёду…

— Чего, чего? — переспросила, думая, что ослышалась, Катерина.

— Мё-оду. Хоть бы разочек попробовать какой… Все говорят: мёд, мёд…

— Дочушка! Схожу. У кого ни у кого выпрошу.

Чтоб не подосадовали на неё, что много просит, пошла мать за мёдом для дочки не с чашкой, не с миской. Ложку деревянную, ещё дедом под Воронежем резанную, взяла да так с ней и вышла на улицу. К кому пойти? К соседям — такая же голь перекатная, как сама Катерина… Из тех, кто побогаче, ближе всех живут Карепановы. У них ещё когда-то Груня батрачила. Но не пойдёт туда Катерина. Кому бог даёт богатства, тому чёрт — скупости. Удавятся, капли не дадут.

Постояла, подумала и пошла с ложкой в руках к аккуратному, с белыми занавесками дому коновала Байкова.

Она не ошиблась. Хозяйка байковского дома выслушала её с вниманием и участием, всплакнула над её горемычной судьбой. А младший сын Агафьи Фёдоровны, тот, как увидел Катерину, так и не отошёл. Пока она рассказывала, он то бледнел, то краснел до слёз в глазах, то вскакивал с лавки, будто его самого несправедливо позорили да били. Потом, не в силах больше слушать, крикнул:

— Врут они всё про воровство! Не за это они её…

— Знаешь, что ли? — спросила мать.

— Откуда знаю? Только не возьмёт Груня…

Костя вызвался быстренько, пока тётка Катерина у них посидит, сбегать отнести Груне кружечку мёду, которую налила мать…

— Груня, Грунь, слышишь, что ли? Это я, Костя. Мёду принёс…

Какие чёрные круги под глазами на белом-белом Грунином лице, какие синяки у висков, каким остреньким стал подбородок!..

— Слышишь, Грунь, ты мёду просила. На-кось, лизни маленько…

Груня с усилием подняла веки. Взгляд её не выразил удивления при виде Кости. Лизнула ложку с мёдом и закривилась:

— Щипучий он… не хочу.

Потом полежала с закрытыми глазами. Костя здесь, что-то важное надо ему сказать… Вспомнила.

— Ты не думай, я им ничего… Они ничего не выпытали…

Дорога петляет среди сжатых полей; то и дело кидается в сторону, обегает невидимое препятствие, то опять выравнивается, а по бокам всё одно и то же: поля, высокие былья на межах, снова поля. То щетинятся пожни, то чернеет поднятая под зябь земля, то слабой ещё зеленью заливает полосу озимь. Иногда к самой дороге выбегут два-три деревца, несколько кустиков. Колок не колок, а летом — всё тень. Сейчас тень не нужна, не жарко. Косте хорошо ехать одному на своём Танцоре, думать про разное.

Несколько дней он вместе с отцом и Андреем работал у себя на заимке. Со всеми делами управились, осталось допахать под зябь назначенный отцом край поля, но у них кончился хлеб. Завтра утром пораньше Костя должен вернуться на заимку с хлебом и варева прихватить, какое мать даст, а сегодня он свободен. Можно будет и с ребятами повидаться, и забежать проведать Груню. В последний раз, когда Костя шёл к Терентьевым, соседка, встретившаяся возле их домика, сказала: «Жива ещё…» Видно, думала старая, что Костя хоронить пришёл. А Груне-то как раз лучше стало, она даже улыбалась в тот день.

Солнце скатывалось на край неба, когда Костя подъехал к большому берёзовому колку. Дорога тут круто изгибается, обегает рощицу и уж потом, никуда не сворачивая, прямиком бежит в Поречное. Костя придержал коня.

Вот здесь, говорят, нашли убитым старого Поклонова вечером того дня, когда за ним заезжали «офицеры». И записку: «По приговору революционного суда…» Потом все ребята бегали смотреть пышные, с тучей наёмных монашек и плакальщиц, похороны. Костя не ходил, побыл у Груни. Он теперь каждую свободную минуту просиживал у неё.