Чтение онлайн

На поповском крыльце, прислонясь к притолоке двери, торчит какая-то тётка, держит хлеб-соль на расшитом полотенце. Когда вернётся свадебный поезд, это полотенце подхватит на руки попадья, станет благословлять молодых. А пока она, пошевеливая, будто пёрышками, длинными кистями накинутой на плечи шёлковой шали, в нетерпении прохаживается перед воротами.

Вышел по вольному воздуху прогуляться и сам отец Евстигней вместе с незнакомым Косте попом, который приезжал венчать. Переступая через колдобинку, отец Евстигней приподнял полы своей парадной рясы, и Костя с острым удивлением заметил на его ногах ярко-жёлтые кожаные ботинки на толстой подошве. Английские ботинки, какие носили белые офицеры. Раньше, бывало, он ходил в сапогах, как все мужики в Поречном…

К матушке подплыла мельничиха, жена старостиного брата Петра Борискина.

— Долго-то как катаются, матушка милая! — услышал Костя, — И так Лизочке короток покажется последний денёк в родительском дому. Вечером провожать будете или уж завтра?

Попадья, не отводя озабоченных глаз с дороги и не особенно задумываясь над смыслом своих слов, отвечала, что и завтра провожать не будут, что Лизочка пока вовсе никуда не поедет. Одной ей делать в мужниных палатах нечего. Молодому супругу завтра же надо на службу отбывать. По случаю свадьбы и отпуск могли бы дать, но он сам не захотел. Выходит ему сопровождать баржу с новобранцами от города Каменска до самого Ново-Николаевска. Торопятся сплавить их, пока Обь не стала. А ему лестно в Ново-Николаевске побывать. Дела у него там, да и начальства побольше, чем в Каменске. Кое-кого повидать надо. Может, и награда выпадет. Потом уж, как вернётся, так за женой и приедет.

Костя, всем своим видом изображая равнодушие, с напряжением ловил каждое слово. Потом отозвал в сторонку регента, развёл мехи гармошки, громко спросил, так ли надо начинать величальный марш, и ещё добавил кое-что шёпотом, чтоб другие услышать не могли.

— Это, паря, надо не зевать, — ответил так же тихо Корченко, прослушав его «мелодию». — Дуй домой и перескажи, что слышал, ей.

Костя ещё пошептался с Гараськой и, на ходу перебрасываясь словами с ребятами, собравшимися поглазеть на богатую свадьбу, незаметно направился к своему дому, где тайно от всех всё ещё жила Анна Васильевна Мурашова.

Навстречу Косте, оглушительно трезвоня бубенцами, мчался свадебный поезд. Ленты повыдергались из грив взмыленных коней, запутались на оглоблях, в колёсах. На облучке переднего тарантаса впереди молодых сидела до смерти перепуганная посажёная мать жениха в сбившемся платке и судорожно прижимала к себе прыгающую в руках икону.

Прошло немного времени, и с такой же скоростью, только без лент и бубенцов, вылетел коробок из двора Байковых. Агафья Фёдоровна, закрывая ворота за стремительно отъехавшим мужем и сыном, объяснила соседке, что Егора Михайлыча слёзно просил приехать знакомый мужик. Корова у него набрела во дворе на кучу брюквы и обожралась, сердечная. Горой вздуло. Егор, даст бог, ещё, может быть, спасти сумеет.

…Свадьба шла своим чередом. Уже все песни по обряду первого свадебного дня были спеты (постарался Карпо Семёнович со своим хором), и Лизка с приближёнными подружками поплакала необходимыми по обряду слезами.

Уже под требовательные и оглушительные «горько» много раз поднимались со своих мест молодые, и поручик Граев напоказ гостям жадно и бесстыдно целовал свою пунцовую от смущения супругу.

Уже Лизка обошла гостей и, беря с серебряного подноса, который несла за ней дородная тётка, высокую гранёную рюмку и графин, потчевала каждого из своих белых ручек. Гости в ответ клали на поднос подарки молодым. Здесь каждый выхвалялся подарком побогаче, но гости со стороны невесты всё равно не могли сравниться с карателями — гостями жениха. Они кидали на поднос золотые монеты царской чеканки, полотна — целыми штуками, дорогие шали, а то — ненадёванные хромовые сапоги, полушубок, из которого ещё не вывелся запах дубильни, отрезы сукна, атласа. Один из дружков-отрядников под общее завистливое одобрение достал из-под стола, где оно до времени лежало, новенькое кожаное седло. Поднял над головой, чтоб все видели, галантно прикоснулся кожаным боком седла к подносу и победно осушил рюмку.

Никто не спросил, где взято, с чьей конюшни унесено это седло, жив или мёртв прежний хозяин этих сапог или полушубка, в скольких домах были разбиты сундуки и укладки, а хранившееся в них добро вывернуто под ноги, пока не сверкнула среди барахла радостными узорами эта шаль, не привлекло тонкостью и белизной это полотно. Среди присутствующих некому было задавать подобные вопросы, а тем, кто готовился спросить разом за всё, ещё не приспело время сюда являться.

Свадьба шла своим чередом. Из кухни под неутомимым матушкиным наблюдением таскали всё новые и новые перемены блюд. Но все эти жареные гуси, подовые пироги с целыми запечёнными рыбинами, с пареной калиной, с грибами, тушёная баранина, калачи не трогали больше сытых гостей. Из широко разинутой пасти граммофона, что выпяливался на комоде, неслась слащавая песенка. Но и граммофон больше не слушали. Гости много съели, много выпили. Теперь они рвались в пляс. Грянула разухабистая частушка. Если бы Лизкина фата могла краснеть, она сразу стала бы кумачовой. Но фата краснеть не могла, только измялась и обвисла в духоте и толкотне поповской залы. Впрочем, на это уже никто не обращал внимания.

Выскобленные до бело-жёлтого цвета доски пола, теперь заляпанные жирной едой и грязью, заходили под плясунами. Сам Граев сбросил свой офицерский китель, расстегнул ворот рубашки и враз, без разгона, понёсся в бешеном ритме. Его длинное стройное тело изгибалось и заламывалось, ладонями он отбивал такт, то шлёпая себя по затылку, то по коленкам, а то, подкидывая ноги в лакированных сапогах, успевал отбить дробь на собственных подошвах. Эх, эх, эх, чаще! Эх, гуляй! Шире круг!

Похоже, на свадьбу всё ещё съезжаются гости. Весело катят по улицам лёгкие коробки, убранные лентами и бубенцами. А в них что за народ чудной! В переднем, стоя, держит вожжи могучая баба в цветастом сарафане поверх мужской куртки. Голова низко, до бровей, повязана платком с кистями. На щеках, чуть видных из-под платка, пламенеют бордовые круги, наведённые свёклой. Сзади бабы теснится ещё человек пять. Как только выдерживает коробок? Вот притиснулся к его плетёной стенке «баран». А чем не баран? На парне полушубок вывернут шерстью кверху, на лохматой шапке прикреплены бараньи рожки, а лицо сплошь вычернено сажей. У «турка» с чалмой на голове половина лица завешена рыжей бородой из пакли. «Цыган» присел на край коробка, свесил ноги и наяривает плясовую на балалайке. У «цыгана» чуб смоляной (тоже сажа), по накрашенным щекам наведены усы до ушей. Из-под пёстрой жилетки рубаха огненного цвета навыпуск.

В других коробках тоже размалёванные, ярко и смешно одетые люди орут частушки, обнимаются, машут платками.

— Ряженые, ряженые! На свадьбу ряженые едут! — вопят ребятишки, припускаясь вслед за весёлым поездом.

Но матери живо окликают их и возвращают по домам. Побыстрее да поплотнее запирают ворота: страшный, лихой человек женится нынче в Поречном, недобрая это свадьба. А гости, что веселиться туда едут, — видать, того же поля ягоды. От них подальше…

А они меж тем, веселясь, раскатывали себе по улицам. На одном углу встретился им деревенский парнишка Гараська Самарцев. Замахал руками: «Дяденька, прокати!» — и уцепился за край переднего коробка. Немного пробежал рядом, торопливо что-то говоря, потом отстал.

Ряженые стянулись к поповскому дому. Составили таборок у церковной ограды, а сами с музыкой и прибаутками двинулись ко двору. Несколько человек отстало да так в ворота и не вошло. Видно, им было всё равно, где хохотать да приплясывать.

В доме о ряженых уже прослышали, их ждали. Появление их вызвало у притомившихся на пиру гостей новое оживление. Сам Лёнька Граев, разгорячённый недавним танцем, поглядывал на дверь со снисходительным любопытством. Он не знал, кто такие, но само собой разумелось, что приезд ряженых входил в программу увеселения. Небось, думал он, отец Евстигней или матушка позаботились. Те же, наоборот, поняли дело так, что ряженые — сюрприз жениха.

И вот ряженые здесь. От яркой, шумной толпы сразу стало тесно в большой поповской горнице — зале. Ряженые в дверях, ряженые у стен. На середину вышла та, что и ехала впереди, огромная баба в платке и сарафане, из-под которого виднелись мужичьи сапоги. Балалайка в руках «цыгана» рассыпала заливистую плясовую трель. Парень с вычерченным сажей лицом, несмотря на жаркий бараний полушубок, пошёл вприсядку вокруг «бабы», вызывая на танец.