Чтение онлайн

— Вы ошибаетесь, товарищ капитан, — резко обрубила она. — Вы даже не представляете, сколько я могу выдержать.

Капитан призадумался:

— А вы смогли бы… хотя нет, вы слишком возбуждены, еще по дороге вам станет… — Он опять умолк, но после минутного колебания продолжил: — А впрочем, почему бы нам и не проделать это здесь. — Он снова впился глазами в мать: — Вы готовы объяснить мне некоторые детали?

— В любое время. Мне нечего бояться. — Казалось, недооценка ее сил обижает мать.

— Что ж, хорошо, — сказал капитан. — По крайней мере это ускорит дело.

Он снова перешел на официальный тон.

— Пан режиссер, если не ошибаюсь, у вас пишущая машинка? Я могу ею воспользоваться?

— Разумеется. Сейчас принесу.

— Спасибо, — сказал капитан поспешно, — не хотелось бы вас утруждать. Здесь я уже немного ориентируюсь.

Он пошел к кухне.

— Там кухня, — предупредил Славик. — Машинка в кабинете.

Капитан остановился в растерянности.

— Серьезно? — улыбнулся он. — Пожалуй, я слишком понадеялся на свою память. — Он постоял, сосредоточенно глядя на ковер, словно искал там что-то. Что? Что он там выискивает? Славик застыл в судорожном напряжении — там, да, именно на этом месте… — Здесь мы ее нашли, если не ошибаюсь, — пробормотал Штевурка. — Здесь она лежала, а рядом… н-да… — не договорив, он прошел в кабинет.

Нож, мысленно докончил Славик фразу капитана. Им овладело тревожное беспокойство, но вскоре страх сменился защитной спасительной иронией. Поведение капитана вдруг показалось ему смешным; дешевые театральные номера, ухмыльнулся он, спектакль, рассчитанный на эффект; словно он знает за мной слабость поддаваться внушению. И все-таки — дешево, но впечатляюще — на меня ведь это и впрямь подействовало, пусть даже на мгновенье; лучше было бы поехать с ним, там было бы легче; что он намеревается делать? Неужто надо мной уже сгущаются тучи?

Капитан вышел из кабинета с пишущей машинкой. Черт бы его побрал, ишь как ловко устраивается, конечно, остался здесь умышленно — вот уже вложил в машинку бумагу с копиркой!

— Я вас долго не задержу, лишь небольшая формальность. — Он широко развел руками: — Прошу садиться.

Виктор Ружичка поправил сдвинувшийся узел галстука и деликатно заметил:

— Мое присутствие, вероятно, нежелательно. — Он вопросительно посмотрел на капитана.

Капитан, чуть подумав, нерешительно кивнул, но тут же следом махнул рукой:

— Да нет, что вы… это же не официальный допрос. Кое-что придется выяснить, а потом можете продолжить… свой праздник.

Славик вскинулся:

— Какой праздник? Мы ничего не празднуем, нам нечего праздновать…

Капитан виновато поднял обе руки: сдаюсь! И сказал с извиняющейся улыбкой:

— Простите, я не то имел в виду… вы правы, мои слова совершенно неуместны, не так ли? Мне, в самом деле, неловко. — И тут же, с места в карьер, продолжил: — В своем предыдущем свидетельстве вы показали, — обратился он к матери, закуривавшей в эту минуту сигарету, — что в ту ночь, когда была убита жена вашего сына, ваш сын всю ночь провел у вас. Вы настаиваете на своем показании?

Мать ответила твердо, без колебаний:

— Разумеется.

Капитан встал из-за пишущей машинки.

— Впрочем, обойдемся пока без протокола. — Он вытащил из кармана блокнот. — Лишь несколько неофициальных заметок. — Он мягко улыбнулся, в упор глядя на мать. — Потом, когда вы почувствуете себя лучше, мы составим официальный протокол.

— Я чувствую себя вполне хорошо, — отрезала мать. — Сколько раз надо повторять.

— Приятно слышать, — сказал капитан. — В самом деле.

Понятно, теперь мне уже понятно. Славик налил себе водки, он делает это с расчетом, у него все заранее обдумано, ему снова удалось ее раззадорить.

— Выпейте, пан режиссер, — доброжелательно сказал капитан. — А вы, пани Славикова, не откажетесь? — Он налил матери немного водки.

Славик удивленно глядел на рюмку: кто ему налил? Туда-растуда твою птичку; как говорится «в силу привычки»! Даже после пятилетнего перерыва организм для поддержания сил нуждается хоть в капле алкоголя. В стрессовом состоянии. Он уж было хотел поставить рюмку на стол, но, заметив испуганный взгляд матери, взбунтовался: что ты так на меня смотришь, уж не думаешь ли, что одна рюмка свалит меня, не беспокойся, я уже не болен, обойдусь и без няньки, я крепко стою на ногах, каждая крайность есть неестественность sui generis, не правда ли, любезный «ликвидатор»? Бррр, хорошо.

— Спасибо, мне не хочется, — Алжбета Славикова решительно отказалась от предложения капитана.

— Ваш сын действительно был всю ночь у вас, пани Славикова?

— Был там, где ему положено было быть…

— Странно, — заметил капитан с понимающей, ироничной улыбкой.

— Что же в этом странного?

— Раздвоение личности. Как объяснить, что он был в двух местах одновременно. Дело в том, что есть свидетель, который видел, как ваш сын в четверть второго ночи входил в подъезд дома на Маркушевой улице. В подъезд этого дома, пани Славикова! В котором вы сейчас празднуете свой день рождения!

Все кончено, пронзила Славика мысль, угроза сбылась, удар совершился, пришло время переброски на заранее подготовленные позиции; этот болван таки все им выложил.

Капитан пожал плечами и отвернулся от матери; вид у него был разочарованный, недовольный, как у человека, приложившего все усилия, чтобы протянуть руку ближнему, но тот из какого-то непостижимого, самоубийственного упрямства отказался от помощи, хотя было совершенно ясно, что положение его безнадежно и без помощи ему не спастись.

— Пан режиссер, вы действительно ту ночь провели у своей матери и вообще не были дома?

— Не был! — выкрикнула мать.

— Я спрашиваю не вас, пани Славикова!

Славик перевел взгляд на мать, точно заранее хотел извиниться за слова, которые сейчас произнесет, но, прозрев ее несломленную волю сопротивляться до конца, вдруг понял, что совершит непростительное коварное предательство, если ее, неподготовленную и потому безгранично ранимую, поставит лицом к лицу с неизбежностью принять поражение. Он подошел к ней, мысленно проклиная себя за трагическую, непоправимую ошибку, которую допустил, не предупредив ее об опасности, грозящей их первоначальному плану защиты (но разве я мог предполагать, что события приобретут столь рискованный оборот?), слегка погладил ее по волосам, по блестящим светло-каштановым волосам, по этой маске, под которой скрывались ее натуральные, черные волосы. И вдруг сердце его сжалось от бесконечной печали и отчаяния, как в ту минуту, когда он узнал от доктора Бутора, что Гелена была беременна и он убил ее по ошибке, в силу вопиющего недоразумения, столь чудовищно обезобразившего жизнь, эту единственную жизнь, что дана нам лишь раз, но мы уничтожаем ее взаимным непониманием, бессмысленно и понапрасну, точно играем перед камерой, бах-бах, и мы падаем замертво, но, по счастью, режиссер говорит: попробуемте-ка еще раз, и мертвый воскресает, и камеры вновь начинают жужжать, пока режиссер не кивнет с довольством: добро, эта смерть подходящая, она убеждает, но человек — может статься — вдруг обнаружит, что нет режиссера, способного воскресить мертвого; ПОКОНЧИМ ЖЕ С ЭТОЙ ИГРОЙ НА ПУБЛИКУ, иначе мы никогда не узнаем друг друга, сорвем с себя маски, пока не поздно, чтобы лучше понять друг друга — в жизни, не в смерти, и я хочу жить, потому что убил Гелену по ошибке, не поняв, что она опять всего лишь играла, да, я хочу жить, хотя отчасти и виноват в ее смерти, я хочу жить, и ты должна мне помочь, родная моя, ты должна доверять мне и во что бы то ни стало быть сильной, ведь без тебя я погибну. А вслух он сказал: