Чтение онлайн

— Признаю.

Славика встревожило спокойствие матери. Более того, она как-то даже странно, приподнято улыбалась; вид у нее был опасно самоуверенный и целеустремленный, словно она созрела для бесповоротного решения, которого уже никто и ничто не изменит, словно с этой минуты взяла на себя смелость действовать по своему усмотрению, раз уже окончательно убедилась, что должна рассчитывать только на себя, ибо союз с ним может ее уничтожить.

— Любопытно, — заметил капитан в задумчивости. — А смею ли спросить, откуда вы возвращались вместе?

Славик напряженно вперился в мать. Уверенность, с какой она начала вести себя, его совершенно сбила с толку; он вдруг растерялся, обессилел. Ему уже не оставалось ничего другого, как пассивно следить за развитием событий: сейчас карты раздавала она.

— Из квартиры сына, — прозвучал ответ.

Она, что, совсем рехнулась? Не соображает, что топит его? Ее же слова ставят под сомнение, нет, начисто опровергают то, что он сказал минуту назад. Она сама изобличает его еще в одном обмане, теперь уже окончательно нет надежды, что капитан поверит ему. Как раз теперь, когда, казалось бы, он нашел единственно возможный и действенный способ защиты, она всаживает ему нож в спину, вместо того чтобы помочь.

Капитан подтвердил его опасения.

— Н-да, любопытно… Если память мне не изменяет, несколько минут назад ваш сын утверждал нечто иное. Когда дело дошло до этого, так сказать… семейного скандала, он был там один. А потом пошел к вам. Отказываюсь что-либо понять… в своих показаниях вы полностью опровергаете друг друга. Не могли бы вы как-нибудь договориться?

Ну ясно, теперь он может быть доволен; он столкнул нас лбами, наконец ему удалось то, к чему он стремился с самого начала — обратить союзников в противников.

Мать снисходительно улыбнулась.

— Все очень просто. Мой сын не хотел понапрасну впутывать меня в это дело. Но теперь, когда пан инженер Дворский сказал вам, что видел нас… в общем… нет смысла ничего утаивать. Да, я была там, когда они поссорились, а потом…

— Минуту, — перебил ее капитан. — Инженер Дворский видел, как вы вместе пришли к вам. И это существенная разница. Это вовсе не значит, что вы были в квартире вашего сына… Но еще дело в том, что таксист видел, как в квартиру пана режиссера шел только он. Он один. Вас таксист не видел, пани Славикова.

— В этом нет ничего удивительного, товарищ капитан, — продолжала мать терпеливо настаивать на своих показаниях. — Я пришла позже. Вам понятно? В самом деле, мы пришли порознь. И кроме того… я не такая известная персона, как мой сын. Таксисты не знают меня в лицо.

Капитан смотрел на нее с нескрываемым восхищением и симпатией.

— Что ж, пани Славикова, должен признать… хотя и не без сожаления… вы преподали мне хороший урок. — Он закурил. — Теперь мне все ясно.

Всей тяжестью тела он оперся на спинку стула, перевесился назад, чуть покачался на задних ножках, вперив взгляд в глобус перед собой, словно это помогало ему сосредоточиться, затем кивком выразил как бы согласие со своими мыслями, вернул стул в устойчивое положение и, поднявшись, стал ходить по комнате. Теперь он размышлял уже вслух.

— Ну что же получается в итоге: согласно вашей новой версии, — он остановился возле Славика, — первым пришли домой вы, пан режиссер, нашли свою супругу в нетрезвом виде, поссорились с ней, — он подошел к матери, — а тем временем подоспели вы, пани Славикова… ваша невестка немного попортила фризуру вашему сыну, и вы, понимая, что никакие разумные доводы на нее не подействуют, — он отошел к окну, словно хотел иметь в поле зрения их обоих, — ушли домой вместе, что наконец подтверждается и свидетельством инженера Дворского. А ваша супруга, пан режиссер, осталась в квартире одна. Живая. Так?

Мать вместо ответа вызывающе поглядела на часы, а Славик повторил его последнее слово:

— Так.

Куда-то вдруг улетучились все страхи, спала тяжесть. С какой бы радостью он бросился на шею матери и горячо расцеловал ее. Но когда вспомнил о своих недавних оскорбительных сомнениях, о том, что заподозрил ее в отступничестве, на него нахлынула волна такого невыразимого стыда, что он даже не посмел взглянуть ей в глаза.

— Но кто же в таком случае ее убил? — слова капитана снова спустили Славика на землю. Он пожал плечами.

— Я все время думал, что вы здесь для того и… чтобы установить это. Как ни верти, а все-таки должен быть кто-то, кто пришел после нас.

Капитан устало вздохнул.

— Опять все та же карусель. Вероятно, вы забыли, что мы не обнаружили присутствия другого лица, кроме вас и Веры Мразовой.

— Хочу надеяться, что вы не собираетесь обвинить меня в убийстве лишь на том основании, что бессильны установить «присутствие другого лица»? Которого не могло там не быть! Присутствие матери и то не удалось вам установить, хоть она там была!

— Хочу вас снова заверить, что над вашим делом работают самые хваткие люди, — сказал капитан строго, холодно. — Наконец, у вас уже была возможность убедиться в этом на собственном опыте. То, что нам удалось сделать за столь короткое время, свидетельствует… — он махнул рукой. — К чему я это говорю? Вскоре, пожалуй, вы удостоверитесь в этом более основательно.

Славик с мучительной тревогой сознавал, что капитан не бросает слов на ветер; его слова, казалось, звучали предупреждением, острасткой, если не открытой угрозой. Но объяснил он свой страх всего лишь растерянностью — ведь неожиданный ход матери перечеркнул его тщательно и обстоятельно продуманный план.

— Допускаю, что после показаний вашей матери положение частично изменилось, но вам не стоит делать преждевременные выводы, — продолжал капитан. — Даже если мы пока оставим в стороне вопрос, почему вы не сказали нам правду тотчас — если это была… так сказать, лишь невинная семейная ссора, — существует еще множество моментов, которые могут изрядно осложнить вам жизнь. Вам обоим. Например, ложное свидетельство, ложное алиби, вы же не будете отрицать, пани Славикова… признание причастности к месту преступления… так сказать, признание целенаправленное, вынужденное, а тем самым и возможность… затем последующая мистификация, сначала вы ее нашли мертвой, потом живой, одним словом, я бы на вашем месте, пан режиссер, особенно не зарывался.