Конец игры
Шрифт:
Подвинься-ка малость, она села возле него, прижавшись к нему теплым бедром, и стала есть хлеб с салом и луком. Лук одуряюще пахнул.
Тебе вроде холодно, она прижалась к нему еще теснее, бедняжечка, погладила его по голове.
Он раздраженно дернулся и вышиб у нее из руки хлеб.
Ты это чего брыкаешься? Лучше бы согрел меня. Не бойся, я тебе плохого не желаю. Ветрище здесь, пошли укроемся, она схватила его за руку и повела в закуток с подветренной стороны. Он шел за ней покорно — оцепенелый, не способный сопротивляться.
Так погибли блондинчик и невинность Славика. В одну и ту же ночь. Лучше об этом не думать. Вернемся к нашим корням.
Откуда мы вышли? Кто мы? Куда идем?
— Рабочие в бывшей Австро-Венгерской монархии не имели политического руководства и своей организации. Организация КПС [75] была основана в ноябре 1925 года. Первомайские торжества впервые отмечались у нас в 1927 году.
В 1926 году была построена государственная четырехлетняя школа. В 1927 году — налажено автобусное сообщение, через год — проведено электричество. В это время старостой на селе был Мартин Славик.
75
Коммунистическая партия Словакии.
Вот здесь, дед, черным по белому, да, ты вошел в историю! Не отступился он от тебя. Жаль, что тебе не дано уже это прочесть, может, ты и простил бы ему хотя бы свою корчму. Но постой, вот еще тут:
— В период сельскохозяйственного кризиса (1929–1933) число безработных колебалось от 700 до 800 человек.
Нет, не о тебе, дед. Просто эта фраза следует сразу же после твоего имени, и читателя это может сбить с толку — будто ты виноват в мировом экономическом кризисе. Нет, твой сын в этом не обвиняет тебя. Спи спокойно. Здесь нет никакого злого умысла. Чистая случайность. Как встреча зонтика и швейной машинки на анатомическом столе. [76]
76
Аллюзия на поэтический образ Андре Бретона (1896–1966), французского писателя, основоположника сюрреализма.
— …в домюнхенскую республику [77] люди тяжело бились за кусок хлеба. В поисках работы уезжали за границу — иного выхода не было. Ежегодно эмигрировало до 1500 человек, из них в 1937 году 150 осели во Франции. За работой уезжали в Австрию, Германию, Швейцарию, Францию и, конечно, в Чехию и Моравию…
Минуту. Телефон.
— Кто?.. Милан?.. Привет, старичок… Спасибо… И с тобой говорили?.. А да, я им сказал, что встретил тебя… Как так? Ты же меня видел, разве нет? Да, да, я остался у нее ночевать… кто мог такое предположить… Что с тобой?.. Я же сказал тебе, что останусь…
77
Имеется в виду Чехословацкая республика, просуществовавшая с 1918 года до 1938 года, т. е. до Мюнхенского соглашения (сентябрь 1938 г.), предусматривавшего отторжение от Чехословакии и передачу Германии Судетской области и удовлетворение прочих территориальных притязаний.
— Помню, помню. Ты струсил, что я нагряну к тебе ночью.
— Извини, старик. Я правда был жутко вымотан. Ну, каюсь.
— Что же, выходит, я в этом виноват?
— Как это? Не понимаю…
— Не ясно, что ли? Железная логика. Не будь я таким отпетым алкашом, ты б не боялся, что я приду к тебе в гости, и пошел бы домой, тогда бы ничего не случилось. Гелена была бы, может, еще жива.
— Чушь…
— Но логичная.
— Оставь этот мазохизм. Надеюсь, ты не думаешь всерьез, что это по твоей вине? Миллион «если бы». Если б я знал, что Гелена приедет раньше, если бы мать не звонила и не просила меня зайти, если бы не заморочила мне голову Лапшанская своей болтовней…
— И если бы ты не боялся, что я завалюсь к тебе в гости.
— Если тебе непременно хочется истязать себя, пожалуйста! Может, и полегчает…
— Но это же правда. Ты остался у матери из-за меня.
— Псих. Ну можно с тобой нормально разговаривать? Да, остался я там отчасти и из-за тебя. Ясно, тебя это покоробило, но я же извинился, и вообще, с меня хватит. Ну к чему, скажи, все время копаться в своей утробе. Когда-то я этим тоже увлекался, но как только понял, что эдак скоро попаду в психушку, поставил на том крест.
— Да, ты очень изменился, это точно.
— Не думай, что было легко.
— Не каждому это удается.
— Потому что не хочет даже попробовать.
— Для этого нужна очень сильная воля, правда? У меня бы, например, не получилось.
— Потому что не хочешь.
— Нет, не хочу. Понимаешь, старик, мне вполне хорошо в собственной шкуре. Клянусь богом, меня это вполне устраивает.
— Ладно, оставим. Не знаю, чего меня вдруг понесло. Разглагольствовал, точно проповедник. Ей-богу, тут нет никакой твоей вины.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— Что ж, тогда — дело другое. Я немного успокоился. Спасибо, старик.
— Рад, что мы выяснили…
— Я тоже. Не представляешь даже, как меня это мучило. Все время было такое ощущение, будто я в чем-то виноват.
— Опять за свое? Мы же все уже выяснили, тебе не кажется?
— Не все.
— Не понимаю…
— Значит, о том ни слова.
— Что тебе снова ударило в голову?
— Противно, конечно, но я тебя тогда видел.
— Когда?
— Ну надо ли опять заводиться.
— А почему нет, напротив. Когда ты меня видел?
— Все, поставим точку. Если не хочешь говорить откровенно, давай оставим этот разговор.
— Где ты меня видел?
— Я как раз выходил из «Киева», когда ты шел мимо.
— А белых мышек ты случайно не видел?
— К сожалению, нет. Только тебя.
— Сколько ты выпил?
— То-то и оно. Провались все пропадом. И не нюхал.
— Знаешь, скажи кому-нибудь еще. Никогда не поверю, что ты был в баре и не нализался до чертиков. Исключено…
— Это ты виноват, понимаешь? Я струхнул, что, если тяпну, привычка возьмет свое, и я правда завалюсь к тебе. Поэтому я просто купил бутылочку «Бычьей крови», схватил такси и поехал домой. Не хотелось, чтоб ты опять оказался прав. Когда я ждал такси, ты как раз проходил…
— Ты не мог меня видеть. Спутал с кем-нибудь. Я всю ночь был у матери!
— Как хочешь…
— Ты им сказал?
— Нет. А надо было?
— Ты откуда звонишь?
— Не волнуйся. Меня никто не слышит. Я здесь один.