Чтение онлайн

Пункт 7. Сведения о бедствиях, постигших семью Гудвинов, дошли до ушей членов городской управы и городского суда, которые поставили себе цель разобраться в этом деле с приличествующей случаю тщательностью. Отец детей принес официальную жалобу на свою соседку – старуху по имени Гловер, обвинив ее в колдовстве, а когда к ней явились для допроса представители коллегии судей, то ответы ее были столь противоречивы, что было принято решение заключить ее в тюрьму вплоть до публичного разбирательства дела в суде. У Гудвина не было прямых доказательств, что Гловер причинила вред его отпрыскам, но последняя не могла отрицать свое желание наслать на них порчу. Когда ее спросили, верит ли она в Бога, ответ ее был столь ужасен и исполнен богохульства, что мое перо не в силах начертать его. Гловер была подвергнута испытанию: она должна была прочитать «Отче наш» вслед за одним из мировых судей в присутствии свидетелей, но постоянно сбивалась, и слова молитвы звучали из ее уст богохульственно [256] , а самый смысл молитвы извращался. Надо отметить, что в своей практике я прибегал к этому испытанию еще дважды, и оба раза подозреваемые в колдовстве не смогли его пройти. Возвращаясь к описываемому делу, должен отметить, что после того, как матушку Гловер заключили в тюрьму, все дети семьи Гудвин почувствовали заметное облегчение, пока кто-то из них не встретился случайно с малолетним родственником старухи, и последний не передал от нее благословение, бывшее на самом деле проклятием, после чего припадки у всех троих юных Гудвинов возобновились с новой силой.

Пункт 8. Итак, настал час открытого судебного заседания, и ведьма в оковах была доставлена в зал суда. Далее случилось так, что обвиняемая вдруг заявила, что она ирландка и будет говорить только по-ирландски, что не понимает вопросов, обращенных к ней на английском языке. Не могу не отметить, что до этого она прекрасно понимала английскую речь и не возражала, когда члены ее семьи общались между собой на английском. Не исключено, что в зале суда оказалась она под воздействием заклятия, насланного одним из ее нечестивых покровителей, который, возможно, даже присутствовал на заседании. Как бы то ни было, судьям пришлось пойти на то, чтобы вопросы присяжных и судей и ответы подсудимой передавались через посредничество двух честных и добросовестных людей, вызвавшихся быть переводчиками. Даже с их помощью потребовалось много времени, чтобы объяснить Гловер, в чем ее обвиняют, а ее ответы в конечном итоге содержали скорее признание ею своей вины, а не полное отрицание. Был выдан ордер на обыск дома матушки Гловер, и оттуда в суд были доставлены несколько фигурок, или куколок, изготовленных из тряпок и набитых козьей шерстью или чем-то подобным. По предъявлении этих улик нечестивица призналась, что сделала их нарочно для того, чтобы мучить своих жертв, и достигала она своей цели тем, что плевала на палец и этим пальцем водила по фигурке. До этого обвиняемая сидела на скамье подсудимых сгорбившись, словно бы неведомый груз гнул ее к земле. Однако, как только одну из фигурок предъявили ей, она выпрямилась, впилась в нее глазами, а затем взяла тряпичную куклу в руки, когда ей это позволили. Пострадавшие дети присутствовали на заседании, и как только кукла оказалась у Гловер, с одним из юных Гудвинов случился приступ прямо в зале суда на глазах всех присутствующих. Судьи решились повторить этот опыт, и результат был тот же. Тогда судьи обратились к женщине с вопросом, есть ли кто-то, кто готов ее поддержать и высказаться в ее защиту, а она окинула взглядом зал и ответствовала: «Нет, он ушел, и теперь его здесь нет». После этого она призналась, что у нее имелся покровитель, с которым она поддерживала некие отношения, о природе которых она говорить не пожелала. Известно, что на следующую ночь в темнице ее тюремщики слышали, как она обращалась к своему владыке и укоряла его за то, что он покинул ее в самый ответственный момент, вынудив тем самым признаться во всем. Как бы то ни было, суд назначил консилиум из пяти или шести врачей, чтобы они провели самый тщательный осмотр обвиняемой и проверили ее умственные способности на предмет того, не пыталась ли она в состоянии постоянного или временного помешательства выдать себя за ведьму, не являясь таковою [257] . Доктора провели с ней много часов, выслушивая ее речи, которые отличались разумностью и последовательностью, а на вопрос о том, что, по ее мнению, произойдет с ее душой, она ответила: «Вы задаете слишком серьезные вопросы, на которые у меня нет ответа». Также она объявила о том, что пребывает в лоне римско-католической церкви, после чего быстро и с готовностью начала произносить «Отче наш» на латыни [258] , но не смогла объяснить значения некоторых фраз и призналась, что никогда в жизни не задумывалась об этом. Доктора в своем заключении признали Гловер вменяемой, и она была приговорена к смертной казни.

Пункт 9. Следует отметить, что между заключением под стражу матушки Гловер и вынесением ей приговора прошло немало времени, в течение которого, в частности, одна из соседок, которую звали Хьюз, обратилась к мировому судье с удивительным рассказом. Она поведала о другой своей соседке по имени Хоуэн, которая примерно шесть лет назад приняла жестокую смерть из-за насланных на нее колдовских чар. Перед смертью эта женщина призвала к себе означенную Хьюз и прямо обвинила в своей страшной болезни матушку Гловер, которая проникала к ней, по словам Хоуэн, через дымоход. Означенная Хьюз заявила, что сначала не поверила своей соседке, а затем вспомнила об этом случае и готова теперь дать показания. Как только она заявила об этом судье, один из ее детей-подростков, всегда отличавшийся крепким здоровьем, вдруг почувствовал себя плохо, и с ним случился приступ, подозрительно напомнивший недуг детей семейства Гудвин. В частности, однажды ночью юный Хьюз увидел у своей кровати черную тень в синем колпаке, простершую руку мальчику под одеяло и вцепившуюся ему в живот так, словно хочет она вытащить из него все кишки. На следующий день мать мальчика отправилась в тюрьму и потребовала встречи с Гловер. Оказавшись с ней лицом к лицу, рассерженная женщина потребовала объяснения причин, по которым ее сын подвергся истязаниям, на что ведьма ответила, что пошла на это, так как ей и ее дочери причинили вред. Хьюз стала уверять матушку Гловер, что не говорила ничего против ее дочери, на что Гловер заявила: «Тогда приведи своего сына сюда, и я сделаю так, что он поправится», – и дальше без всякого перерыва добавила, что прошлой ночью она была в доме Хьюзов. «В каком обличье?» – спросила Хьюз. «В виде черной тени в синей шапке», – ответствовала Гловер. «И что ты сделала?» – спросила Хьюз. «Засунула руку в постель и попыталась вытащить у парня кишки, да не смогла», – ответила Гловер. На этом их встреча закончилась. На следующий день Хьюз явилась в суд в сопровождении своего сына, а Гловер, когда ее проводили мимо подростка, пожелала ему здоровья. Как бы ни отнеслась его родительница к словам ведьмы, но больше никакие приступы ее сына не мучили.

Пункт 10. Пока старуха-ведьма находилась в заключении, я дважды посетил ее и говорил с нею. Она ни разу не отрицала выдвинутых против нее обвинений в колдовстве, но почти не раскрыла мне подробностей о своих взаимоотношениях с нечистой силой. Удалось лишь узнать, что она ходила на шабаши, где председательствовал ее повелитель и присутствовало еще четверо. Она назвала этих четверых, а из описания ее повелителя со всей очевидностью следовало, что то был сам Дьявол. Должен отметить, что разговаривала она со мною исключительно по-ирландски, то есть на языке, которого я не знаю, и каждый раз мне приходилось общаться с ней через переводчика [259] . Только однажды, кода я прямо сказал ей, что ее владыка предал ее, в чем она вскорости убедится, она страстно воскликнула по-английски: «Если так, то тем хуже для меня!» Я тут же забросал ведьму вопросами, а она после долгого молчания сообщила, что готова ответить на них, да только «они» ей не позволяют. «Кто такие „они“?» – тотчас вопросил я. Она отвечала, что это – ее «духи», или «святые» (по-ирландски для их обозначения используется одно и то же слово). В другой нашей беседе упомянула она двух своих «хозяек», но, когда я попытался узнать о них поподробнее, Гловер впала в ярость и отказалась отвечать на вопросы. Пришлось подробно растолковать ей, как важно для нее разорвать договор с Сатаной и предать себя в руки Господа Нашего Иисуса Христа. Гловер согласилась со мной, но добавила, что для нее это невозможно. Тогда я спросил, хочет ли она, чтобы я помолился за нее, на что она ответила, что если молитвы пойдут ей на пользу, то она и сама сможет за себя помолиться. А когда вновь задал я этот вопрос, то Гловер призналась, что не может дать мне согласия молиться за нее, так как ее «духи» (или «святые», или «ангелы») ей этого не позволяют [260] . И все же я против ее воли прочел молитву. Возможно, мне не следовало этого делать, но извинением мне да послужит чувство жалости к заблудшей. Когда я закончил молиться, Гловер несколько раз поблагодарила меня, но стоило мне оказаться вне поля ее зрения, как она тут же схватила какой-то длинный и тонкий обломок камня и принялась выводить на нем узоры, предварительно поплевав на палец. Я не знаю, на кого она пыталась таким образом навести порчу, и надеюсь, что так и не узнаю.

Пункт 11. Когда ведьму доставили на место казни, она в своем последнем слове заявила, что ее смерть не принесет детям облегчения и не исцелит их от недуга, ибо не только она, но и другие приложили руку к делу наслания порчи. Она назвала несколько имен, но мы отнеслись к ее словам с осторожностью. По крайней мере, к одному из названных ею испытывала она сильное чувство привязанности, потому у нас возникли обоснованные сомнения, и мы решили, что ее устами говорит сам Дьявол. Как бы то ни было, ее предсказание сбылось и мучения детей не прекратились. Казалось, что их сжирает невидимое пламя, которое после ее казни только разгорелось с новой силой. Для их излечения применялись не только все ранее использовавшиеся методы и средства, но и некоторые новые, которые я затрудняюсь перечислить, но облегчения не наступало, что в очередной раз свидетельствует о том, как легко колдовское заклятье может перерасти в полную одержимость злыми духами.

Пункт 12. Во время приступов дети плакали, кричали и повторяли «Они нас мучают!» Кто именно имелся в виду, юные Гудвины не могли внятно описать. Наконец, одному из мальчиков удалось рассказать, что он видит в комнате некие тени. Теней было три или четыре, и они кружились вокруг ребенка, но назвать их по именам он не смог, а когда пытался, то начинал очень сильно заикаться. Однако он смог поведать присутствующим, что среди призраков есть дух более могущественный по сравнению с другими, и из его речей стало понятно, что речь идет еще об одной ведьме. Мальчик указывал пальцем на то место, где находится ведьма, а когда кто-нибудь из присутствующих замахивался и наносил удар, чтобы ее прогнать, этот удар ощущал и сам ребенок. Так повторилось несколько раз. Самое удивительное заключалось в том, что, хотя нанесенные по призрачной ведьме удары явно вызвали у ребенка острую боль, в конечном итоге по прошествии одной-двух минут припадок прекратился, а духи исчезли – возможно, навсегда. По слухам из надежных источников, в то же самое время одна женщина в нашем городе, известная своим неблагонравным поведением, будто бы пострадала от ран, нанесенных неизвестной рукой. Впрочем, имя ее я не вправе здесь назвать, ибо в отсутствие явных, прямых и убедительных доказательств не следует обвинять тех, кто может быть невиновен и непричастен к колдовству, пусть даже и пользуется такое лицо дурной славой у окружающих.

Что же случилось в конце XVII века в двух североамериканских поселениях – деревне и городе, которые носили одно и то же название «Салем»? Предлагаемые различными исследователями толкования салемских событий различаются столь сильно, что скорее отражают современное этим исследователям мировоззрение, а не являются реальным анализом того, что на самом деле происходило в 1692 году. Так, например, в первые десятилетия XVIII века считалось, что имело место наваждение, насланное на местных жителей самим Сатаной и приведшее к тому, что преследователи ведьм массово заблуждались. Такое толкование вполне отражает своеобразное воздействие идей Просвещения на интеллектуальную и религиозную жизнь североамериканских колонистов [261] , проявившееся в ту эпоху. В XIX веке, когда историческая наука стала делом узких специалистов, на феномен Салема смотрели как на пугающий пережиток средневекового образа мысли [262] . Весьма показательной выглядит и теория о том, что салемские ужасы стали результатом поедания плесневелого ржаного хлеба, – эта точка зрения впервые была озвучена в 70-х годах XX века [263] , когда в гуманитарных науках царствовал психоанализ по Фрейду, а поп-культура увлекалась сильнодействующими веществами. Впрочем, большинство бытовавших в различные эпохи объяснений салемских событий достаточно легко опровергалось: вмешательство Сатаны в дела людские в данном регионе более не фиксировалось, Средневековье осталось далеко в прошлом, а от плесени на хлебе даже в то время было легко избавиться. И при этом ни одна из вышеуказанных причин не давала повода посчитать, что такая стремительно распространившаяся при полном попустительстве официальных властей массовая истерия может повториться, и этот факт внушал потомкам определенный оптимизм.

Последние исследования предлагают более детальный взгляд на вещи и учитывают множество возможных факторов. В частности, Пол Бойер и Стивен Ниссенбаум в своей книге «Одержимые в Салеме», выпущенной в 1974 году, приводят аргументы в пользу того, что самая масштабная «охота на ведьм» в Северной Америке могла стать результатом соперничества двух больших семей – Партеров и Патнэмов – из-за земельного конфликта. Это соперничество подогревалось классовыми противоречиями, скандальной ролью местного проповедника и духовного лидера Сэмюэла Пэрриса, а также растущими различиями между жизнью в активно развивающемся портовом городе (городе Салем) и в более замкнутой и самодостаточной сельской общине (деревне Салем). Бойер и Ниссенбаум задали правильный вектор дальнейшего анализа причин, хотя их взгляд на салемскую историю не отличался полной широтой и требовал дальнейшего развития.

В 1987 года вышла книга Кэрол Ф. Карлсен «Дьявол в образе женщины», в которой особое внимание получили аспекты классового и гендерного неравенства, характерные для той эпохи, отразившиеся в салемской истории, как в зеркале. В частности, Карлсен стремилась ответить на вопрос, актуальный для авторов книг о ведовстве XVI–XVII веков (и не поднимавшийся Бойером и Ниссенбаумом): почему подавляющее большинство обвиняемых в колдовстве были женщинами? Карлсен составила портрет идеальной жертвы «охоты на ведьм» – то должна была быть женщина средних лет, отличавшаяся социально вызывающим поведением и бросающая вызов строгой гендерно-ориентированной иерархии пуританской Новой Англии. Безусловно, аргументация Карлсен важна, но не дает полного понимания того, почему преследовать ведьм в столь пугающих масштабах начали в данной конкретной местности и именно в тот год.

Попытки ответов на эти вопросы можно найти в труде Мэри Бет Нортон, вышедшем в 2003 году под названием «В тенетах Дьявола». Нортон уверена, что проблема касалась даже не деревни Салем, а всего округа Эссекс, и что обвинения затрагивали обширную сеть подозреваемых в ведовстве далеко за пределами одной деревенской общины. Данная исследовательница помещает историю салемских ведьм не в узкие рамки сельской жизни, а в широкий контекст войн с индейцами на всем фронтире, проходившем в те времена в штате Мэн. Нортон доказывает, что многие из юных девушек напрямую имели касательство к восточным индейским племенам и что язык, которым на судебных заседаниях описывался Дьявол, во многом сходен с формулировками, применявшимися для характеристик коренного населения. Жители деревни Салем воспринимали себя как «народ Божий, обосновавшийся на землях, которые когда-то были под безраздельной и мерзостной властью Дьявола» [264] , и существовавшие в общине межличностные конфликты, политические страсти и психологическое напряжение, питаемые насилием и неуверенностью в завтрашнем дне, нашли свое логическое выражение в «охоте на ведьм».