Чтение онлайн

Мы сели за столик у входа в «Кафе де Франс». Я заказал простой эспрессо, а мой алжиро-египтянин — фильтр-кофе.

— Вы знаете, куда мы отправляемся завтра? — спросил он.

— Полагаю, мне предстоит поездка на другую сторону гор. — Я указал чашкой на далёкие вершины.

— В данный момент нам нужно быть предельно осторожными. — Главным образом из-за того, что у меня самого не было сигарет, я отказался от предложенного им «Мальборо».

После обеда мы прогулялись по базару, а затем отправились посмотреть сады Мажорель — Бу Саф Саф, вход в которые находился в небольшом переулке в районе Гелиз, недалеко от ворот Дуккала. Как обычно, в ботаническом саду почти не было людей, и я сразу же оказался очарован его умиротворением. Меня всегда восхищало умение арабов создавать зоны спокойствия, маленькие уголки рая на земле, хотя конкретно этот сад был делом рук французского художника.

— В Каире сейчас ничего подобного нет. — Аль-Булех был впечатлён. — Людям приходится ездить к пирамидам, если им хочется простора. Этот город должен стать для нас предостережением.

Я возразил, сказав, что Каир — один из моих любимых городов. Учитывая его тридцатимиллионное население, он являл собой великолепный пример того, как люди самых разных религий и политических взглядов могут уживаться вместе, пусть даже эта связь и хрупка.

Это не соответствовало его собственным взглядам. Сменив тему, он спросил, не знаю ли я некоего Фолькера из Мюнхена, у которого был небольшой частный музей игрушек возле открытого рынка. Не родственник ли он мне? Я ответил, что я не немец, родился под Прагой и эмигрировал с родителями в 1950-х годах. Он принял эту ложь так же легко, как принимал любую другую мою историю. У жителей Средиземноморья и Африки есть такое свойство: они судят о вас не по достоверности, а по качеству и увлекательности ваших рассказов. Ради него я тут же выдумал историю о побеге через нейтральную полосу, о стрелявших по нам пограничниках и о гибели моей маленькой сестры.

— И всё же теперь вы снова работаете на русских? — Он внезапно вернул наш разговор в русло реальности.

Я громко рассмеялся, и он присоединился ко мне — просто ради того, чтобы разрядить обстановку, как мне показалось. Раз уж мы не требуем хотя бы поверхностной логики от наших древних мифов и легенд, то зачем требовать её от современных?

Мы остановились у мозаичного фонтана под огромными перистыми ветвями деревьев, которые покрывали Землю ещё до того, как первая рыба выползла на сушу и наполнила лёгкие воздухом.

— На нас надвигается экономический кризис. — Он выпустил дым в небо, такое синее и неподвижное, словно его нарисовал какой-нибудь нью-йоркский поп-арт художник. — До сих пор королю Хасану удавалось сдерживать левых. Но демографический взрыв, крах европейских рынков сбыта, неспокойный, только что получивший образование и по большей части нетрудоустроенный средний класс, проблемы с Ливией — скоро ситуация станет взрывоопасной, вам не кажется?

Я согласился, что его прогноз имеет под собой основания, хотя втайне верил, что Марокко сможет решить свои проблемы и сохранить стабильность, которая в настоящее время делала его одной из самых прогрессивных стран Африки.

— У левых нет лидера, способного возглавить успешный переворот. В Национальном союзе народных сил у нас никого не осталось. Да и к тому же все попытки переворотов исходили от правых. Левым нужна достойная альтернатива Хасану. Его сыновья, понятное дело, не годятся. Хасан долго не протянет. И именно в этот момент у нас появится шанс склонить страну на свою сторону.

— Вы ждёте, что мы станем сотрудничать с вами в финансировании революции? — Я едва верил своим ушам.

— Это не выльется во что-то разрушительное. Не с теми картами, что у нас на руках.

— Я думал, ваши люди перестали поддерживать Полисарио?

Партизаны бывшей Испанской Сахары были нейтрализованы в своих попытках создать независимое государство и взять под контроль фосфатные рудники, которые приносили Марокко так много твёрдой валюты.

— Вы же знаете, под каким давлением мы находились. — Он пошёл по кирпичной дорожке к группе извилистых растений, чьи яркие, колючие цветы выдавали их происхождение из глубины континента. — Мы ожидали, что Соединённые Штаты сократят свою помощь. Вместо этого они её увеличили. Одно время они были почти так же щедры к Марокко, как к Израилю. И всё же Хасану как-то удавалось сохранять доверие всех сторон. Во многом благодаря его авторитету в исламском мире. Таких, как он, осталось немного. — Как я понял, он имел в виду, что Хасан был потомком Фатимы, дочери Пророка, что многими признавалось как чистейшая из всех королевских родословных. — То, что он выжил, доказало многим исламским лидерам, даже тем, кто был прямо настроен против его политики, что он — избранник Аллаха. Ну, вы и сами знаете. Его барака{2} никогда не была столь очевидной.

Это была европейская логика, к которой я всегда относился с подозрением, если её излагал араб, и всё же снова был вынужден согласиться с ним. Это чисто арабское слово несло в себе глубокий смысл — смесь статуса, харизмы, наглости, обаяния и удачи. В мире, где правители, даже социалистические президенты, рассматривались как представители бога, а не только государства, это имело решающее значение теперь, когда фундаменталисты набирали такую силу. Мой шеф всегда жаловался, что наши люди в Москве упорно отказываются понимать: для мусульман, даже для наших собственных, политика и религия были синонимичными.

— Проблема, — продолжал мой спутник, — никогда не заключалась в том, как свергнуть Хасана, а в том, кто придёт ему на смену.

И снова я согласился. Из чисто сентиментальных соображений я не видел никакого смысла в замене Хасана, который с 1976 года (когда он, уведя свой народ в пустыню, мирно занял Испанскую Сахару) зарекомендовал себя как блестящий политик. Его авторитет в стране и во всём мире никогда не был так высок. Марокканские войска отважно сражались бок о бок с сирийцами на Голанских высотах, и в то же время Хасан призывал евреев возвращаться в его страну, проявляя к другим конфессиям ту терпимость, которую его великие предки практиковали на протяжении всего своего долгого правления в Африке и Европе. Он демонстрировал этическую и прагматическую мудрость, по меньшей мере равную мудрости Садата, и любой намёк на наше вмешательство в его правление лишил бы нас авторитета во всём мире.

Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.

Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:

— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!

— Под чьим началом? — спросил я.

Он не ответил.

Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».