Касабланка

За заброшенными лачугами и искусственными водоёмами, далеко в море, подобно холодной стене вокруг нашего мира, сгустился туман. Я видел, как сквозь него шёл нефтяной танкер, возвращавшийся из Залива, в то время как на гавань и неухоженные плоские крыши, над которыми, словно разбитые щиты, торчали спутниковые тарелки, оседала мелкая изморось. Я отошёл от окна, но не нашёл в комнате тепла.

— Ну, дорогой, ты же сам говорил! Панос — законченный ублюдок. — Она подошла ко мне, положила руку мне на плечо и прижалась головой к моей груди. — Простишь меня? — Её губы уже заранее предвкушали удовольствие от моего согласия.

В очередной раз я воспротивился этому ритуалу, что стоило немалых усилий.

— Я устал от того, что ты делаешь, — сказал я. — Я ухожу от тебя.

— Милый! — Её неверие на глазах сменялось яростью от перспективы лишиться привычного благословения. Мне стало интересно, не презирала ли она меня всегда, и не было ли каждое предательство, с которым я до сих пор мирился, следствием страха перед этой единственной ужасной истиной.

— Неверная... — начал я, но читать морали было выше моих сил. Я знал её с самого начала. Любая боль, которую она причиняла, была результатом моего собственного выбора. Я почувствовал отвращение и отступил от балкона. — Нам нужно расстаться, Надя.

— Меня это не устраивает. — Она взяла себя в руки. — Ты мне нужен.

— Мне больше нечего тебе дать. Я истощён.

— Я была эгоисткой. Я не подумала. — Но она почти сразу оставила этот тон, одновременно вернув себе и достоинство, и чувство реальности. Затем рассмеялась. Я лишь подтвердил её взгляд на мир. Её золотистая кожа отливала металлом, а глаза казались древними камнями.

— Я ухожу, — сказал я. — Я остановился в отеле на улице Радианс-дю-Соль. Будем на связи, ладно? Квартира мне понадобится не сразу. — У меня возник соблазн в последний раз коснуться её волос — таких же нежных и таких же жёстких, как её ласки, и столь же чёрных, как её глубочайшее отчаяние.

Я повернулся к ней спиной. Я повернулся спиной к Африке. Она прошла мимо меня и встала на балконе, намеренно снова вступив в поле моего зрения. Она ловила ладонями влагу, втирала её в волосы, размазывала маслянистую атмосферу Касабланки по лицу, рукам и плечам, смывая любые следы греха, которые, как ей казалось, всё ещё были заметны на её теле.

Лучше бы она не издавала тех ужасных, сдавленных звуков, когда я уходил.

Мой шеф встретил меня в бюро путешествий, которое было закрыто после обеда; его витринное стекло выходило на почти безлюдный бульвар Эмиля Золя, где в разгорающемся дневном свете проезжало несколько машин. Это был худой человек с усами, скроенными, как я догадывался, по грузинскому образцу, из-за чего он выглядел как карикатура на Сталина с волчьим лицом — чего сам не осознавал и пришёл бы в ужас, если бы узнал об этом. Фамилия его была Яголовский. Он родился в Риге и принадлежал к той новой породе традиционалистов, что зародилась в горбачёвский период. Мы сидели рядом в пустых креслах и смотрели на отражавшееся в окне магазина видео с пляжами Барбадоса.

— Вы уже составили свои планы? — спросил он.

— Между ней и мной всё кончено.

— И вы довольны этим? — Яголовский покровительственно-одобрительно заулыбался. — Сильный парень. Молодец!

Я уже много лет не слышал подобной похвалы.

Всё это произошло довольно давно, до того как я занял свой последний пост в Англии, и во время того затянувшегося странного периода, предшествовавшего началу Мировой войны. После работы в Афинах и перед тем, как обосноваться в Лондоне, я трудился в Касабланке. Большинство людей скажут вам, что Касабланка — это не настоящий Марокко, но она остаётся моей любимицей. Она была огромной даже в те дни, с населением около семи миллионов человек, большая часть которых жила в трущобах; в ней было мало примечательных черт, и даже её медина отдавала той дешёвой гнильцой, что присуща худшим промышленным портам. Туристический бизнес, державшийся в основном на богартовском мифе, выстроил курортные посёлки вдоль довольно мрачных и опасных пляжей, ряд лагун для купания и несколько ресторанов с названиями вроде «Вилла Таити» и, конечно же, «Кафе Америкэн», которые выглядели ещё более неприглядными в ненастье, столь часто приходившее со стороны Атлантики.

Годы дождей, последовавшие за засухой 70-х и 80-х годов, конечно, пошли Марокко на пользу, что помогло этой стране стать одной из самых богатых в Африке, но во время моего пребывания в Касабланке большинство людей беспокоились о том, как дождливая погода отразится на их туристическом бизнесе.

Если на портовый трафик и фабрики дождь не оказывал серьёзного влияния, то для жителей бесчисленных трущоб он был облегчением, поскольку рассеивал смог Касы, не уступавший лос-анджелесскому, и делал город немного здоровее. Какое-то время местным предпринимателям удавалось продавать копии лёгких плащей Burberry туристам, решившим выжать хоть каплю романтики из города, имевшего больше общего с суровой реальностью Ливерпуля, чем с фантазиями Голливуда.

Как обычно, я работал торговцем произведениями искусства, специализируясь в основном на североафриканских древностях, и обосновался под именем Эриха Фолькера, чешского эмигранта, в старом портовом квартале на улице Сур-эль-Джедид, которая становилась модной среди успешной марокканской богемы, главным образом художников и фотографов.

— Женщины — это горе, — сказал Яголовский. — Тебе ли этого не знать. — Из уважения ко мне он не стал прикуривать зажатую между пальцами сигарету. Я как раз совершал одну из попыток бросить курить. — Вам повезло, что подвернулась эта работа. — Даже в своём сочувственном настроении он напоминал мне шутливого Сталина, готового предать какого-нибудь старого товарища. — Она уведёт вас из Касабланки. А когда вернётесь, то можете не бояться — она уже найдёт себе нового покровителя. — Он откашлялся и взял папку. — Им грош цена в базарный день.

Я с благодарностью принял его слова. На том этапе я не нуждался в утешении. Я был рад уехать.

— Вам ведь нравится Марракеш?

— Как место для отдыха. Это моя цель?

— Первоначальная. Вы остановитесь в «Мамунии». Это довольно известный отель.

«Мамуния» оставалась самым знаменитым отелем Марокко на протяжении полувека и, подобно другим легендарным отелям по всему миру, никогда полностью не теряла своей романтики и не переставала слегка разочаровывать тех, кто годами грезил о том, как туда попадёт. Я предпочитал небольшие отели в медине или Эс-Саади, куда съезжались французские артисты и откуда открывался не менее великолепный вид на Высокий Атлас. Но, по крайней мере, в «Мамунии» я никогда не был с Надей.

— Это было любимое место Черчилля. — Я посмотрел сквозь отражение волн в окне и решительно взял себя в руки. — Он писал картины в их садах. И, кажется, там бывали де Голль и Рузвельт. Возможно, Сталин. Джон Фостер Даллес. И, конечно, все эти эмиры и короли с той стороны Суэца. Похоже, мне предстоит вращаться в обществе более приличного класса.

Когда я взглянул на него, Яголовский ухмылялся.

— Просто более состоятельного класса. Боюсь, никаких саудовских принцев или султанов Персидского залива не будет. — Он изложил первую часть моего задания, которая заключалась в том, чтобы установить контакт с алжирским агентом, который зарегистрируется в «Мамунии» под видом египетского бизнесмена.