Чтение онлайн

Я уснул на кровати, чей полог из красного шёлка, массивные пурпурные подушки и жёлтые простыни посрамили бы своей помпезностью турецкого пашу, а утром на подносе из розового дерева, серебра и перламутра мне подали кофе и круассаны, ни в чём не уступавшие тем, что я пробовал в Париже. Я принял душ в чёрно-серебряной кабине размером едва ли не с квартиру, в которой родился, затем побрился, оделся и спустился к бассейну, чтобы явиться на встречу — с виду случайную — в тени пальм, обрамляющих гостиничный сад.

Я вспомнил, как мы с Надей останавливались в маленьком отеле на окраине медины и видели рассвет, встающий в бледной дымке розового и голубого: пальмы и эвкалипты, тёмно-зелёные на фоне красных стен города. Из какой-то закрытой лавки доносилась гулкая музыка лютни и барабана Руиша Мохамеда, в то время как в другом месте Аззахия пела о метафизической любви, вызывая в воображении образы птиц, животных и цветов, столь же яркие, как любая картина. Это была идеальная жизнь Марракеша или, по крайней мере, идеальный миг, пауза перед началом дня. Запах сладкого мятного чая сливался с ароматом пекущегося хлеба и древесного дыма. Она говорила мне, как сильно любит меня и что будет любить всегда, и я снова обладал ею, пока звуки города нарастали вокруг нас, подобно симфонии.

Возле бассейна уже собралось несколько американцев и немцев, отличавшихся друг от друга разве что оттенком средств для загара. Мой человек стоял и курил под апельсиновым деревом, по-видимому, заворожённый ярко-розовыми цветами бугенвиллеи. Он был высок и красив, напомнив мне египетского киноактёра, которого я часто видел на рекламных щитах в Касабланке. Лет тридцати пяти, с тёмными ироничными глазами, тщательно уложенными чёрными кудрявыми волосами и усами, он был одет в серый шёлковый костюм, купленный явно не по эту сторону Итальянской Ривьеры. Его имя и даже псевдоним были мне неизвестны, но у нас имелся довольно ребяческий словесный код для взаимной идентификации.

— Прекрасное утро, — сказал я.

— Как первое утро в раю. — Он улыбнулся. — Вы давно в Марракеше? — Он промурлыкал свои слова на каирский манер.

— Всего несколько часов. Я живу в Касабланке. У меня там бизнес. — ответил я по-французски.

Мы отошли от бассейна. Из-за стены отеля доносились звуки обычной городской торговли, голос муэдзина, радио, играющее хиты в стиле раи{1}.

Я зевнул.

— Я всё ещё немного сонный. Прилетел поздно ночью. Из моей комнаты открывается великолепный вид на горы.

— К сожалению, у меня вид только на вестибюль. Вы ведёте бизнес в Марокко? Это интересно.

— Я занимаюсь антиквариатом.

— Какое совпадение, — промурлыкал он, обращаясь скорее к дереву, чем ко мне. — А я торгую хлопком. Сейчас нахожусь в Эсне, но сам из Александрии. Вы ведь бывали в Египте, полагаю?

— Довольно часто. Но сейчас я там почти ничего не покупаю.

— Экспортные ограничения на вещи такого рода сейчас крайне жёсткие. А если ограничений нет, то сразу становится ясно что вы покупаете подделку!

Мы поговорили ещё немного, затем пожали друг другу руки и условились встретиться перед обедом. Около полудня на извозчичьей пролётке мы отправились осматривать городские стены из розового песчаника, которые, помимо прочего, защищали медину от свирепых зимних песчаных бурь.

Мой спутник непрерывно курил. В конце концов я принял предложенную им сигарету «Мальборо» и с чувством огромного облегчения закурил. Мне казалось, что я отдаю свою свободу в руки старого, знакомого и не слишком сурового хозяина. Я всегда понимал главное значение слова «Ислам» — «покорность». Египтянин назвался Тауфиком аль-Булехом. Мы разговаривали на английском, из которого наш кучер знал всего несколько слов.

— Вы ведь захотите побеседовать с парнем? — Он бросил монетку в один дирхем стайке кричащих детей, бежавших за нашей повозкой. Одни бросились на землю за деньгами, другие продолжали бежать вровень с нами. Я восхитился их выносливости.

— Месье! — кричали они. — Ун дирхам! Ун дирхам!

Мне вспомнился рассказ одного английского друга о том, как во время Второй мировой войны он бегал за американскими джипами, выпрашивая жевательную резинку. Через дорогу рабочие восстанавливали стены, используя материалы и методы, не менявшиеся тысячу лет. Красная глина сливалась со старыми руинами домов и конюшен.

— В Магрибе куда чище, чем в Египте.

— Я мало что об этом знаю. — Мне показалось разумным не признаваться в своём полном неведении. — Он здесь, в Марракеше?

— Нет, нет. — Он повернул голову: наш кучер резко натянул поводья, чтобы вступить в яростный спор с человеком, чьего осла почти не было видно под огромной охапкой свежесобранной мяты. Схватившись за свою коричнево-белую полосатую джеллабу жестом столь же непристойным, сколь и непонятным, бербер ещё больше разозлил нашего извозчика и втянул в перепалку владельца другого осла. В это время пассажиры, садившиеся в стоявший неподалёку автобус (куда один мужчина как раз заталкивал двух только что купленных овец), с интересом повернулись, чтобы понаблюдать за спором вокруг первого осла, который наотрез отказывался сойти с асфальта на полосу утоптанной глины и освободить дорогу нашей пролётке. Тем временем к нам присоединился десяток удивительно красивых марракешских ребятишек, выпрашивающих ручки и деньги. Я игнорировал их, пока мы снова не тронулись, а затем швырнул им дешёвую шариковую ручку и немного мелких монет.

Аль-Булех продолжил:

— Парень родился во Франции, но его документы абсолютно подлинны. В его происхождении не может быть никаких сомнений.

— Его предки известны?

Египтянин от души расхохотался:

— О, ещё как!

— В моей сфере деятельности происхождение и подлинность имеют решающее значение, — заметил я.

Он понизил голос:

— Нет никаких сомнений в том, что наш юный друг — прямой потомок Пророка. По правде говоря, его кровь чище, чем у любого из когда-либо правивших Фатимидов.

Я скрыл своё удивление и мысленно проклял шефа за то, что тот не предупредил меня о столь фантастическом характере задания. Моё недоверие к алжирскому агенту возросло. Неужели меня втягивают в какое-то причудливое похищение? Даже в первые годы моей службы в конторе подобные авантюры уже вышли из моды.

Мы вместе отправились на площадь Джамаа-эль-Фна. Огромная центральная площадь Марракеша, как обычно, была запружена торговцами, артистами и туристами. Я сказал своему спутнику, что это место всегда напоминало мне лондонскую Портобелло-Роуд. Здесь были торговцы специями и продуктовые лотки, фрукты и овощи, кастрюли и сковородки, а также две большие ручные тележки, доверху набитые всевозможными японскими электронными часами. Современные товары соседствовали с коврами, керамикой и инструментами, которые использовались здесь ещё со времён основания города, когда Вильгельм Завоеватель только делал Лондон своей столицей.