Чтение онлайн

Тихонько посвистывая, локомотив катил вдоль перрона. Бармин, шныряя между пассажирами и тележками, петлял как заяц. Паша уже дважды хватал беглеца за шиворот, но всякий раз под ноги подвертывались чьи-то узлы или дети, и он упускал добычу.

Тепловоз пронзительно загудел, призывая к порядку толпящуюся на перроне публику, и Бармин, чувствуя на затылке горячее дыхание Шкуродера, неожиданно шарахнулся прямо под чугунные колеса локомотива.

Пассажиры дружно вскрикнули и замерли, а Бармин перелетел на другую сторону полотна, чувствуя на спине мурашки от легкого прикосновения горячей стали.

Оставленный с носом Паша разразился отборным матом.

Отставший от Паши офицер имел время, чтобы повторить маневр Бармина, но не решился. Он понимал, что беглый рано или поздно упадет к его ногам, моля о снисхождении…

Навалившись на холодное железо грудью и упираясь ногами в дробленую породу, Богданов толкал перед собой вагонетку. По стенам туннеля обильно сочилась влага, с низких сводов текло прямо за шиворот: ледяная вода струйками скатывалась по разгоряченной спине, постепенно согреваясь.

Богданов уже научился терпеть усталость и не обращать внимания на сырость… Тот, кто, обессиленно привалившись к нему плечом, сейчас едва переставлял ноги, был плохим помощником. Этот кореец скорее держался за вагонетку, чем толкал ее вперед. Время от времени он заходился надсадным кашлем, словно выталкивал из груди колючего ежа, причинявшего ему боль и никак не дававшего отдышаться.

Изо дня в день Богданов только и делал, что толкал вагонетки, тупо глядя себе под ноги. Толкал, не обращая внимания на скрючившихся у стены рабов, не могущих больше самостоятельно двигаться и ждущих, когда их поволокут в дальний конец шахты, чтобы избавить от неподъемного груза жизни.

Майор потерял счет суткам. Здесь, под землей, где жила и трудилась бригада штрафников, не было дневного света. Утром после провального, как пропасть, сна, напоминавшего похмельное забытье, им раздавали скудную еду и меняли аккумуляторные лампы. Встать сразу было невозможно. Тело разламывалось от боли, а суставы ныли так, словно их накануне выламывали. Но Богданов вскакивал первым.

Штрафники неукоснительно следовали распорядку дня и беспрекословно подчинялись приказам надсмотрщиков – охранников Промзоны, угодивших в забой за какие-то собственные провинности. Эти ребята были обозлены на судьбу и потому по-звериному жестоки.

При малейшем нарушении режима надсмотрщики стремились отыграться на несчастных: они долго с сопением и уханьем избивали провинившегося – спускали пар. Потом его лишали пайки. При этом наказанный должен был работать наравне с остальными и выполнять норму. В противном случае его волокли в одну из рассечек и минут через двадцать возвращались обратно, неся с собой его одежду.

Первый раз Богданову досталось от охранников, когда один из них – какой-то мокрушник, скрывавшийся на Объекте от всероссийского розыска, – узнал, что Богданов майор милиции.

Без всякого повода он принялся избивать мента прикладом своего автомата. Охранник ждал, что мент, защищаясь, хотя бы оттолкнет его. Оттолкнет и тут же получит пулю. Но Богданов упал навзничь и, ударившись головой о камень, потерял сознание. Подбежавшие охранники едва оттащили от него мокрушника – не дали кончить легавого. С бригады требовали выполнения плана проходки, а Богданов был здесь лучшим работником: заменить его у вагонеток было некем.

Второй раз майору досталось после того, как он не смог подняться утром с нар. Накануне он трудился за двоих: его напарник – бледный подросток – умер в самом начале смены, и стремящийся во что бы то ни стало выполнить норму майор, кажется, надорвался…

Уже не раз майор закрывал глаза соседям по нарам и потом делил с остальными, еще живыми, пайку мертвеца. Здесь, среди холода, смерти и постоянного мускульного напряжения, не было ни друзей, ни врагов. Каторжный труд раздавил в людях все человеческое, выжав из них сострадание, жажду справедливости, таланты и пристрастия. В них не осталось даже ненависти. Только животное желание – пожить, похрипеть хотя бы еще -смену и потом провалиться в черную пропасть небытия.

Почти все они были уже законченными доходягами. Некогда прямые спины их теперь не разгибались, а если б и разогнулись под воздействием какой-то внешней силы, то непременно треснули бы в позвоночнике…

Богданов чувствовал, что долго не протянет. Эта рабская жизнь во тьме постепенно убивала его. Но все же она была лучше ямы на Пионерском, на край которой его однажды поставили.

Тогда их с Донским спас вертолет. Сам Илья Борисович просил за них, правда, только за Донского. Когда же окончательно выяснилось, что о Богданове речь не шла и его можно бросить в шахту к остальным потерпевшим, с Объекта прибыла комиссия, расследовавшая похождения Березы, и о Богданове на время забыли.

Когда о результатах охоты, которую Береза устроил в тундре, сообщили Блюму, тот пришел в ярость. Он, конечно, кое-что слышал об этих охотах, но относился к ним как к досужим выдумкам. Теперь «досужая выдумка» оказалась реальностью, которая поставила под удар дело Блюма.

Перепуганные дружинники всю вину за бойню в тундре хором валили на своего мертвого начальника. И все же всем им пришлось попотеть и раскошелиться. Наказывать Илья Борисович предпочитал денежными штрафами и потому слыл гуманистом.

Богданова под шумок купил у Витька один из членов комиссии, курировавший добычу сырья в шахтах Объекта. Оценив физическую силу майора, он заверил, что засунет мента с глаз долой поглубже под землю. Так засунет, что никто об этом и не узнает. А если о Богданове спросят, можно указать на общую яму.

– Не бойся, Витя, этот опер через недельку сам загнется! – говорил довольный «куратор», хлопая начальника дружины по плечу и рассматривая майора, как лошадь на ярмарке.

– Да все сразу увидят, что это не косой! – воскликнул Витек.

– А он у меня из-под земли носа не высунет! В моем хозяйстве организуется бригада штрафников, которая живет и трудится, не выходя на поверхность! – подмигнув, сообщил «куратор». – Что нам важно, Витя?

– Не знаю,

– Кубометры, родной! Зачем же таких орлов отпускать на небо? Из них надо эти самые кубометры выжимать! Понял? Привезешь мне его на днях…