Чтение онлайн

— Машина времени, — подсказал Ларькин.

Ответ Сына Тайги был несколько длиннее. Великий шаман даже как-то посерьезнел, подался вперед в своём кресле. Было такое ощущение, что они подошли или подходят в разговоре к чему-то главному, из-за чего, возможно, и состоялся весь разговор. Сын Тайги даже на время перестал улыбаться.

Дело в том, что на данный момент Люча ещё не выстрелил, и когда он это сделает, не знает даже великий шаман. Может быть, в следующем году. Может быть, через два года. Но он обязательно должен выстрелить. Ведь он уже попал в небесную лодку, и очень неплохо попал. Великий шаман как раз собирается убедить Лючу выстрелить. Переговоры с Лючей —это как раз то, чем он в настоящее время занимается.

Понятия "машина времени" в. эвенкском языке не оказалось. Несколько минут майор мучил Потапыча, пытаясь сформулировать разные трудные вопросы вместе с ним. Почему, располагая машиной времени, великий шаман не знает, в каком году Люча выстрелит и выстрелит ли вообще? Как может ракета не стартовать в будущем, если она уже попала в цель в прошлом? Достигается ли способность передвигаться по времени за счет технических приспособлений или это неоткрытое свойство человеческого организма? Старый Михайла вспотел от напряжения, но не мог подобрать нужных слов.

— А почему бы Вам не задать главный вопрос? — спросил вдруг примолкший было Ларькин. Виталий смотрел на майора как-то странно. — Почему бы не спросить, кто тот самый Люча, с которым он ведёт переговоры?

— Ты думаешь, мы его знаем? —буркнул майор, но вопрос имел смысл, и он обратился к Михайле:

— Попроси его, пусть скажет имя Лючи, если не секрет, конечно.

Сын Тайги кивнул, выслушав просьбу, повернулся к майору и, улыбаясь, отчетливо выговорил:

— Ю-рий Бо-ри-сов.

Сознание Борисова работало одновременно в трех направлениях. Один участок отказывался верить в серьёзность происходящего и лихорадочно искал неувязки в объяснениях эвенков и погрешности в их игре, которые свидетельствовали бы о наличии обычной мистификации. Вторая часть пыталась вычислить, какая иностранная держава больше всего заинтересована в том, чтобы Россия нанесла термоядерный удар по собственной азиатской территории. На кого его пытаются заставить работать? Третий участок вникал в технические детали предлагаемого действия. Что творилось в подсознании, разбираться было некогда, но общее состояние майора можно было определить как растерянность. По просьбе Сына Тайги Михайла ещё раз повторил для Борисова то, что ему предлагалось впоследствии сделать:

— Письмо надо написать твоему нацальству: Можно выдумку написать, можно правду. Это неважно. Напиши правду. Обещай, цто пуля... то есть ракета на середине пути исцезнет, уйдет в прошлое. Пусть после этого прикажут ей, цтобы не сработала, если боятся. Ракета все равно в этот момент уже в прошлом будет и взорвется там, где нужно.

— Да кто же меня послушает? Вы хотя бы представляете, на каком уровне принимаются такие решения?

— А кто, если не ты, Юрий? Ты пришельцами занимаешься, это твоя работа.

Против этого трудно было возражать. В любом случае, глупо рассчитывать, что кто-то сделает за тебя твою работу. Вот уже и некому в ножки кланяться, да и нет смысла. Надо решиться что-то сделать самому.

Меня же за сумасшедшего посчитают. Я и так уже у всех как бельмо на глазу...

— Может быть, посцитают сумасшедшим. Может быть, нет. Напиши письмо.

— Как же Вы не понимаете? Я просто пешка в этой системе.

Михайла перевел, и наступило молчание. Однако Сын Тайги нисколько не был обескуражен. С той же доброй улыбкой он достал из глубокой ниши, которая была вырезана в гранитном столике с его стороны, шахматную коробку. Кажется, он даже посмеивался про себя, расставляя фигуры. Сын Тайги выстроил какой-то шахматный этюд и, закончив, жестом пригласил их оценить ситуацию на доске.

Борисов был далеко не гроссмейстером в этой игре, хотя шахматы помогали на войне скоротать время в периоды длительного затишья между боями. Он внимательно изучил расстановку сил.

Количественно силы черных и белых были примерно равны. Но черные фигуры стояли бестолково, закрывали друг другу возможность маневра, и ситуация для них была проигрышной. Всё бы ничего, но белая пешка на правом фланге грозила убить черную ладью. Хоть та и была хорошо защищена... Обмен был настолько неравноценен, что большого значения это не имело. К тому же и пешку до и после удара подпирали стоявшие на одной диагонали слон и ферзь. Бить пешку означало для черных множить напрасные потери.

— Что окажешь? — не слишком доверяя своим шахматным способностям, опросил майор у Ларькина.

— Как обычно, ход белых, да? Тогда вариантов нет. Надо бить ладью, — рассудил тот, и эти слова опять прозвучали подсказкой, заранее заготовленным для Борисова решением. — В ферзи пешку вести нет смысла. Тогда, скорей всего, её убьют. А так... Исход партии решают тяжелые фигуры.

"То есть, — думал Борисов, — мне дают понять, что согласны с оценкой занимаемого мной положения, но смущать меня это не должно. Польза от меня, с его точки зрения, может быть большая". Он ещё раз обратился к капитану за советом.

— Слушай, но ты-то хоть понимаешь, что будет, если я напишу такой рапорт? В самом лучшем случае меня же просто на х... пошлют. А в остальных — мне светит психушка.

— Исход партии решают тяжелые фигуры, — задумчиво повторил капитан. — Наверное, это второй ключ к пониманию. Я вот что думаю: где предел его гипнотическим способностям? И есть ли он? Внушить нескольким сотням свидетелей, что они не видят стратегическую ракету, хотя видят огонь из ее сопла... С такой силищей он мог бы внушить решение тем, от кого оно зависит, не прибегая к Вашей помощи.

— Так в чем же дело? Зачем тогда?..

— А в том-то и сила этого могучего человеческого изобретения —административной машины. На следующий же день в психушке оказались бы все, кто принимал это решение. На каком основании, спрашивается? Сыну Тайги нужна бумага, основание. А уж потом он, видимо, задействует свои способности или те рычаги, о которых мы пока не знаем.

— Значит, я ему нужен в качестве козла отпущения? Он меня подставляет?

— Использует. В качестве прикрытия. Но ведь верно было сказано: это наша работа.