Чтение онлайн

Словно судейская

Мокрая скамья!

А срок не споловинить,

Не скостить контракт!

А на степной малине

Лучше — это факт!

На горизонте показался торговый караван из паровых машин, дымящий прямиком в фармкопь. Его на отдалении сопровождало два косых паруса Детей Ветра, просто в знак уважения и охраны — фарм караваны неприкасаемы, даже ходили по Степи без солдатской охраны — сам Горын прикрывал. И вообще сегодня атаман не собирался грабить. Пс-с, порождение ада в его старой религии, волок атамана В ГОС-СТИ, и очень это Нагу не нравилось. Наг собственным ухом в ковровую дырочку слышал, буквально на днях, как, привезя крайний раз положенную мзду, проклятая тригрудка зазывала его к себе! Словно мало ей было кувыркаться с атаманом в шатре. Уж Наг-то видел и слышал, что они вытворяли, и весь лагерь слышал, ибо голосила мэриха на всю округу, да так, что ни один ковёр не заглушит:

— ЕЩЁ-О-О-О!!! О-О-О!!!

И выла, и вопила как животное, а весь шатёр ходуном ходил. Уж так её Горын вертел, что не передать: стоя, лёжа, на весу, с лица и со спины, только три груди телемпались, Нагу прямо стыдно стало и пенис из клоаки вылез, а вслед за ним второй показался, к сожалению, один из бригадиров по хвосту похлопал, пс-сов сын, не дал досмотреть. Уж сколько атаман рабынь поменял, кого сожрал, кого отпустил за примерное поведение, а такого непотребства ни одна не творила.

Тянулось это непотребство ещё с прошлого Дня Спасения, когда мэриха впервые заявилась на своем жёлтом паромобиле с шофером, с данью в сундуке и котом в клетке. Слово за слово и, хотите — не верьте, сама к нему прижалась! А уж атаман не растерялся, даже не удивился, вмиг подмял и оприходовал как отбойный молоток, из всех, так сказать, стволов.

Теперь Горын полез, значит, с ответным визитом, и Нага потащил. При том, что ориентировки висели на всех столбах — живым или мёртвым, металла по весу. И эта маскировка под монахов-краевиков казалась Нагу глупой и напрасной.

— Эх, хозяин, — вздохнул он, — неужто ты запал на эту мэриху?

— Пс-с, — Горын ухмыльнулся во весь широкий рот. — На с-скотину? Ес-сли выгорит дело, с-сам вс-сё поймёшь…

Наг только крякнул из-под капюшона. «Если хумусы скоты, тогда ты — скотоложец», — подумал он.

Наг завидовал тому, с какой восхитительной лёгкостью Горын относился к своим человеческим рабам, коих держали в лагере всегда около пяти. Иногда троих или четверых, но никогда не шесть, так как число шесть атаман считал плохим, пс-совым. Он не привязывался к хумусам, как сплошь и рядом прикипали сердцами репти — те же тёплые! Чуть что не так — и вот она уже шкварчит на гриле. Впрочем, к тригрудке мэрихе относился чуть более почтительно, мог предложить степного травяного сбора на тлиных сливках, который Дети Ветра весьма уважали, да и Наг пристрастился. Само собой, на цепь не сажал, ни разу не шваркнул, ведь та деньги возила, но относился с насмешкой и неизменным высокомерным снисхождением к низкородному с мутацией. Самое странное, это презрительное отношение мэриху ничуть не огорчало, а словно только больше заводило, и визиты ярко-желтого паромобиля из ежемесячных превратились в еженедельные, как и вопли из его шатра.

К приезду мэрихи, когда дозорные сообщали о паромобиле, подальше прятали рабынь. Нынче держалась брюнетка с рогами, торчащими из причёски, и горбатая, но о-о-очень тёплая шатенка, Наг потрогал раз за ногу — истина. Две — по числу детородных мужских органов, коих у каждого репти имелась пара. И пока один работал — второй сидел в клоаке, набирался сил. Правда, над мэрихой, кажется, трудились оба. «Подожду пока напьётся и расспрошу», — решил Наг.

Тем временем они подошли к огромным парным воротам фармкопи, над которыми мерно размахивали лопастями ветряки, а от них тянулись вдаль рамы солнечных панелей. Одни ворота принимали и выпускали грузовой транспорт: паровые машины разных шахт и верблюдов. Вместо солдат дежурило полчище дронов и роботов в формах людских и животных. Управлял ими один единственный репти в караульной будке за пуленепробиваемым стеклом. Он просто смотрел в экраны и нажимал на кнопки пальцами, а уж роботы и чипы проверяли, и фейс контроль проводили — сканировали. В пешеходные ворота стояла очередь и четверо «монахов» в низко надвинутых термухах смиренно стали в её конце, поодаль, так чтобы никого не коснуться, как по зароку и аскезе им полагалось

— Запевай краевую, — шёпотом велел Горын и Наг протяжно заголосил:

— Последний кра-ай, последний кра-ай! А длинная-а доро-ога-а! А кто за кра-ай переступи-ил, тот снова у-у-у поро-ога-а!

— Опять эти, — недовольно сказал своим спутникам какой-то путешественник в очереди перед ними. — Теперь на полчаса воя.

Но полчаса они не простояли, Наг и первый куплет бесконечной монашеской песни о поиске Края Степи не допел. В будке зазвонил коммутатор, репти отвлекся от мониторов и снял трубку. Звонил кто-то настолько важный, что даже встал из кресла.

— Да? — дежурный вытянул голову и посмотрел в конец очереди, прямо на их весёлую компанию со спрятанными лицами. — Ну, стоят… Воют. Так точно… Будет сделано!

Солдат выбрался из будки и лично проверил нарукавные чипы, поглядывая с любопытством и уважением, а после проводил «монашью» компанию через ворота.

— Госпоже мэру нижайший поклон, — напутствовал он.

Как догадался Наг — звонила именно тригрудка. И в самом деле, едва они прошли контрольный пункт, их встретила женщина репти, в прекрасной шерстяной термухе ярко-синего цвета, которая здесь называлась словом «форма». Жакет и короткая юбка, открывающая длинные ноги в чешуе песочного цвета, с хвостом, сплошь увешанным золотыми кольцами, с золотым широким ожерельем в стиле древних дра. Богатая штучка! Администратор, явно из местных! Наг бы рассмотрел её с большим удовольствием, но вот беда: краевики не пялятся глазами на красоты с богатством, а ходят по языку, отрешенные от мира и его пс-совых прелестей. И хоть в капюшонах были прорезаны небольшие тайные отверстия, толком потаращиться на холодную красотку не получалось.

— Ламия из Фармкопи, — представилась она приятным голосом и чуть показала язык из вежливости.

В самом деле местная. Из тех, что с золотой ложкой во рту родились и прививочку сразу от яйца получили. Росла здоровой, сытой, все хотелки исполнялись…

— Я помощница мэра. Госпожа Сталеварова ожидает в своей резиденции к обеду святых братьев-краевиков, — добавила Ламия.

— Поклон гос-споже мэру, — ответил Горын из-под капюшона. — Передайте, что мы придём вознес-сти с-совместные молитвы, когда ос-смотрим город.

Администратор так удивилась, что у неё изменился запах, впрочем, голос остался по-прежнему спокойным, даже мелодичности не утратил.

— Мне приказано вас сопровождать, — продолжила она. — Во избежание любых неловких ситуаций.

«Куда тебя несут собственные пс-сы? — напряжённо думал Наг. — Говорят же тебе — обед стынет! Пожрал, погрелся о три сиськи, и назад!»

Да только у Горына были свои планы, и они впятером до вечера рассекали на фоникулере по фармкопи — были там протянуты канатные дороги, чтобы ноги не стаптывать, да языками свысока ощупывали достопримечательности, статуи основателей, старинные довоенные картины и настенные фрески из жизни фармацевтов. Ламия объясняла, кто и где изображён, что он сделал для копи, и кем из Сталеваровых картина или статуя куплена. С гордостью показала общественную больницу из двух корпусов, для людей и репти, школу смешанного обучения и, безусловно, фармколледж при фабрике, с общежитием и кампусом, куда приезжали учиться даже из Соединённых Шахт. На хвосте у неё Наг наконец то разглядел среди прочих украшений широкое обручальное кольцо и вздохнул. А он уже думал песен Ламие попеть, стихов почитать, но лакомый кусок всегда едят другие. Смысл с замужней репти заигрывать? Ей однозначно пофиг. Пришлось и в самом деле пялиться по сторонам.

Сперва, конечно, Наг не мог нарадоваться на красоту и благолепие аккуратных площадей и широких коридоров с ползучими дорожками и эскалаторами, интересно было, как там всё устроено, как камеры на всех углах снимают проходящих пешеходов и пролетающий по канатной дороге общественный транспорт, и как доставщики суетятся с едой и товарами. Машинка-кроха, без мозгов, как паучок, вот как он адрес знает, а?

Вскоре Наг на чудеса искусства, науки и техники насмотрелся так, что в глазах рябило, язык перестал слышать запахи, а живот к спине прилип. Музыкант не мог ни о чём кроме обеда думать.