Чтение онлайн

Звали хумуса Триглазый Боб. Был он грамотным и любознательным вырожденцем, как сам говорил — мутантом. Его уродство оказалось вросшим братом-близнецом. Жил он в тех же катакомбах на довоенном складе, случайно найденном очень давно, за огромной металлической дверью, которую Боб сумел открыть и закрыть хитростью, в Степь уже много лет не поднимался.

— А мне зачем? — пожимал плечами он. — Тут всё для жизни. Халява! На мой век хватит и тебе останется. А там народ лихой — обязательно все припасы заберут.

Триглазый Боб объяснил Рахели магию древних хумо, но уже потом. Сказал, что называется она словом наука. Этой самой наукой он умел зажигать небольшое светило в своих пещерах, делать горячей пищу и многое другое. Первым делом, закрыв металлический вход, он повёл Рахель по своему жилищу. Места у него было — как в Горе! Хозяин склада взял какую-то пыль, насыпал в небольшой слюдяной сосуд, налил туда же тёплую воду, и та стала белой. Магия!

— Дай ему, — он кивнул на багрового, визжащего, уже охрипшего от крика младенца.

— А он не с-сдохнет? — с опаской спросила Рахель.

— Не сдохнет. Детское питание, довоенное! — Боб показал какую-то штуку, Рахель только и смогла разобрать картинку, изображавшую подобного детёныша. — Вот, смотри, здесь полоски и написано: маде зи дойч.

— Знак, — шепнула она, думая, что этот старый больной хумо — чудак наподобие Абрры.

— Качества! — хозяин склада поднял кривой грязный палец.

Рахель взяла сосуд, но после только щупала воздух языком и тупо смотрела на него, не понимая, что делать дальше. Видя её неловкость, старик забрал ребёнка из ослабевших рук и сам вставил верхний, непрозрачный конец сосуда в маленький беззубый рот с розовыми дёснами. Младенец, к изумлению Рахель, заткнулся и начал мерно надувать щёки, высасывая угощение, а выпив всё до дна, отрыгнул воздух и немедленно уснул, уже во сне пустив струю из крохотного пениса.

— Как ты его зовёшь? — спросил он.

Рахель задумалась. В затуманенную болезнью голову ничего путного не приходило, только умерший питомец-черепаха вспоминался.

— Принц, — негромко ответила наконец.

— Это не имя, а кличка для животного, — фыркнул старый хумо. — Ему настоящее имя нужно. Ты что, не видишь, что он нормис? Руки, ноги, кругом по пять пальцев, два глаза, два уха — большая редкость! Ни единого уродства, по крайней мере снаружи.

— Я не знаю с-скотс-ских имён, с-старик! — раздражённо произнесла Рахель. — Я до с-сего дня не знала, что вы владеете речью.

Хозяин нахмурил кустистые брови над всеми тремя глазами, глянул осуждающе, и Рахель с досадой вспомнила, что здесь теперь нельзя называть хумус скотом.

— Ладно. Потом поговорим. Пока тобой займёмся, красотка.

Он палочкой выковырял из раны гной и остатки лишайника, как заправский лекарь промыл шипучей и щиплющей жидкостью, затем насыпал в рану другую белую пыль под названием анти-биотик, скормил ей миску холодного вареного мяса непонятного зверя и велел ложиться спать.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила Рахель, сворачиваясь в клубок вокруг тёплого спящего детского тельца.

Спящий младенец так ей нравился, что Ра не удержалась — потёрлась о него щекой, помечая собственным запахом.

— Стар я стал, — вздохнул Триглазый Боб. — Из ума выжил. Решил вдруг вспомнить, что истинным ближним является тот, кто проявляет сострадание и помогает любому нуждающемуся. Даже если перед ним — враг.

— Ехал кочевник лихой на восток! В нору забрался на водки глоток! — распевал во всё горло Наг, опьянённый вином и вниманием, окружённый рукоплещущими прихлебалами.

В прямом смысле слова прихлебалами, потому что он наливал — его спутники прихлёбывали. Он кормил жареной тлей да тушёной козлятиной — они жрали во все людские и рептилоидные глотки.

— Полный имел он меш-шок барахла,

Громко он пел «трала-ла, трала-ла!»

Сразу намётанный глаз корчмаря

Видит — степная гуляет заря!

Эх, гуляет — не то слово! В каждом кабаке по всей Жемчужной Копи Наг заказывал лучшие блюда и выпивку, поскольку был богат, словно Крез, жил когда-то такой репти, и оголодал, как мутант в Степи. А теперь он платил за всех и компания с благодарностью внимала каждому слову благодетеля! А это сладкое чувство, когда горячая человечья самка греет тебе постель! Женщины репти для сравнения не годились даже в подметки. Порядочные спаривались только чтоб яйцо отложить, а падшие, из бывших рабынь, могли безучастно подставить холодную клоаку. Эта же сопровождала Нага вот уже неделю, разумеется, за деньги, и была она первой продажной красоткой в Жемчужных Копях, такая мягкая, что утонул бы в пышной плоти! Наг, конечно, купил ей нитку жемчуга, как она просила, и новую яркую термуху, из которой вываливались груди.

— Льёт он кочевнику, да через край, — громко пел Наг, наигрывая пьяными пальцами, —

Кровуш-шка ди-икая, пей да гуляй!

Целую ночь прогудел кореш-шок,

Жбаны разбиты, пустеет меш-шок.

За семерых он напил и наел,

Денег не стало и на опохмел!

А товарищей постепенно собрал по кабакам, обрастая ими, как грязью после дождя. Был среди них человек, отставной охранник Шахты номер девять, огромный мужичина, забияка и драчун, защищавший Нага от чужих поползновений; и весь спитой, с трясущейся головой и выпавшим гребнем бывший рыбнадзорный инспектор-репти, выгнанный с моллюсковых озёр за пьянство, впрочем, умный как учёный, знаток старых текстов, умеющий хвалить песни Нага изящно и тонко, как никто. Пристал к нему и тёзка Наг, безхвостый воришка, жестоко наказанный за разбой ещё в давние времена, причём своими же, впрочем, услужливый, ушлый и готовый на всё давний знакомец — это он шикарную людскую самку и раздобыл. «Ещё немного покучу, — с наслаждением думал Наг, — а потом остепенюсь, хватит болтаться. Куплю пару акций рабочей шахты, вложусь в уголь, осяду, девушку хорошую присмотрю, да помоложе, пошустрее, как мамаша моя была, яйцо отложим…»

— Громко стенает кочевник лихой,

Хочет он в степь к себе, значит, домой.

Просит весёлого он корчмаря:

Дай на дорожку ты мне пенькаря!

Ржали верблюды кочевнику вслед —

С дверью на жопе уехал в рассвет!

Спутники захлопали, затопали, одобрительно заговорили.

— Ш-шарман, — сказал бывший инспектор. — Так задорно и свежо, так иронично и в то же время точно…

Шлюха восторженно взвизгнула и прижалась к его чешуйчатому локтю горячей голой грудью, и как всегда, от прикосновения теплокровного, ему стало лучше, чем от выпивки.

— Киньте за песенку пару монет! — по привычке добавил Наг, хотя ни в каких монетах не нуждался — в рюкзаке до сих пор звенело.

Три подземных озера, вокруг которых вертелась жизнь в этом месте, и составляли основу Жемчужных Копей. Жемчужных потому, что в озёрах и в самом деле выращивали жемчуг, а заодно — моллюсков и рыбу. Но особенно славились Копи чёрной икрой. Населения в них было много, почти три тысячи, плюс — пускали всякого чипированного. Правил как водится мэр, имелась стража, суд, городская тюрьма, всё как полагается. Безусловно, платили дань разбойникам, тому же Горыну с его головорезами, чтоб не трогал жемчужных караванов. Торговали с соседними шахтами, выменивали специально обученных специалистов-техников и оборудование для промысла, а шахты, в свою очередь, перепродавали жемчуг и икру дальше, но задорого, и платили уже своим разбойникам за безопасность груза. Люди и репти почти не селились наверху, где осталась лишь степная трава да заражённые по сей день, больные места, где хлещут дожди и жарят засухи, где водятся мутанты да отщепенцы разного рода, беглые преступники, каннибалы и прочий лихой люд сродни тому же Горыну, только человечий, да кочевники-репти со своим скотом. Кочевники неплохо, кстати, приноровились, если, можно так назвать жизнь без крыши над чешуёй. Занимались животноводством да кочевым растениеводством. Разводили перекати-поле и с ними мигрировали. В книгах пишется, до Часа Расплаты перекати-поля сухие были, но теперь-то стали сочными кактусами, идущими вслед за грозами. Кучей целой колючей катятся — воду собирают. А за ними уж кочевники со стадами. Верблюды многогорбые, всеядные, отличный транспорт для купцов-караванников. Тля молочная — вкусней козлятины! Именно тля служила основным доходом кочевников: крупная, с подростка-репти, дающая молоко из кучи сосков, одну траву степную жрёт, а доится питательным, вкусным молоком, чуть зеленоватым, отдающим клопами. Кумыс из него на древний коньяк похож, как говорили Нагу. Коньяк ему, ясное дело, не доводилось пробовать, а вот кумысом баловался всякий раз, когда случалось петь на свадьбах у кочевников-тлеводов. Там же ел запечённых в земляной яме тлят, да сыром закусывал.